И тогда я достал плетку.

– А вот ещё, – специально без всякого выражения сказал я.

Марфа молитвенно сложила руки и вся потянулась в сторону плётки.

– Хочу! Хочу! – было написано на её лице.

Но я был суров и отдал ей бутылку.

Марфа послушно приняла от меня самогон и повлекла меня за собою в гостиную. Там было видно, что женщина меня ждала, видно по нехитрой снеди, собранной на столе, но также и по разложенной постели. Эти самки много циничнее нас, что бы там такое на себя ни напускали. Я вижу их всегда насквозь.

Посередине стола красовалась открытая бутылка вина, но Марфа отвергла своё вино и налила в две приземистые стопки моего самогона. Одну протянула мне и застыла в немом вопрошании. Я помедлил, помолчал с поджатыми губами некоторое время.

– Что ж... – потом сказал я… (из рассказа «Новый Ницше»)

Быстротечным жидом я слонялся вблизи ваших сборищ и сообществ, о подлые двуногие, полный горделивого созерцания и мистической неутолённости. Отдельные человеки будто тонкие частицы проходили сквозь меня, не только не производя во мне никаких ощущений или эмоций, но даже не оставляя следов своих бесцельных проникновений. Я делался всё более невесомым и неуловимым.

Я лишь временами ещё озирался, чтобы проверить, не идёт ли кто-нибудь за мной из газеты, желая внезапно наброситься на меня и призвать к заурядности, как это единственно они и умеют. Я бы, несомненно, не потерпел над собою никаких преследований газеты.

Разве вообще возможно бежать с этим миром в одной упряжке существования? По мне, так он давно заслужил самой беспощадной ревизии всех своих наивных легитимностей. (из рассказа «Зеркало», сб-к «Новый Ницше и другие рассказы»)

Полчаса или будто всю жизнь свою ты бредёшь до автобуса, потом ещё столько же ты его ждёшь, и ветер обжигает твою больную, безрадостную кожу. Лишь немногие смогут теперь застать тебя за решением уравнений безрассудства. История сотворения мира – есть первейшее наше криминальное чтиво.

В автобусе ты упал на сиденье и укрылся за шторами слепленных век, мимо тебя проходят, задевают бёдрами и плечами, но ты этого всего не осознаешь. Бог, Ты слышишь смысл мой, Ты видишь мою лихорадку, говоришь себе ты, если они противны Тебе, останови меня, останови пока не поздно, и тогда я признаю Твое бытие, признаю воздухом лёгких своих, признаю током крови своей, а так я в нём сомневаюсь. Нет зоны покрытия.

От Литейного ты шёл пешком. На здания ты не смотрел, те могли обрушиться от единственного яростного взгляда твоего, потому-то ты глаза и отводил. Город вокруг тебя был подыхающею гиеною, но в дерзости несчастной своей полагал себя будто бы даже моложавым. Ты продирался сквозь походки, выправки, осанки, гримасы, ты сам был стоном и скрежетом зубовным, ты сам был желваком стиснутых скул. Атмосфера и ты теперь – одно целое, но ей ещё следует успевать ластиться к твоим щекам и к твоим щиколоткам. (из рассказа «Кровоподтёк номер девять», сб-к «Новый Ницше и другие рассказы»)

«Новый Ницше и другие рассказы», оглавление

Новый Ницше

Зеркало

Люди и сумерки

Картины

Куклы

Европа, чёрт побери!

Кровоподтек номер девять

Праздник спёртого воздуха

Мир и бормотание

Подробнее: https://ridero.ru/books/novyi_nicshe/