Из аглицкой поэзии... вольный перевод
Не на ясене паркета
В кабинете пять на пять,
Мне б под шум зелёный лета
Алебардой помахать.
Не пером копаться в сути,
А скакать наперерез
Чтоб хмельным и злым проснуться,
А вокруг – Шервудский лес.
За минуту до рассвета
Небо белое как мел,
Рядом ложе арбалета
И оптический прицел,
Королевская карета,
Гренадёры на боках
И тяжёлые монеты
В деревянных сундуках...
Чтобы парусник с принцессой
Напоролся мне на риф,
Чтобы padre выл на мессе,
Чтобы раком встал шериф,
Чтоб на крыши Ноттингама
Падал пепел и зола,
Чтоб была большая драма
И трагедия была,
Чтоб какой-нибудь Есенин,
Убивая серость дня,
Через много поколений
Выдал строчки про меня.
Вдогонку Андерсену
Мысль – из рук ускользающий линь.
Кружат белые мушки в балете.
Ну? - составила планы на жизнь?
На ближайшее тысячелетье?
Мушки мягко целуют в лицо,
Мушки бритвами режут запястья.
Если б замужем - да за купцом...
В мушках носится девичье счастье.
Иль - черницей за стенкой глухой?
Корка чёрная, белое тесто.
Мушки прыснут живою водой,
Как-никак, а Христова невеста...
Мыслям-мушкам нет счёта-конца,
Кожу коркой согреть обгорелой?
Или - замуж, но чтоб за купца,
Или - бляхой, красивой и смелой?
Как решишь, так и будет. Смотри –
Придвигаю ещё две странички.
Я ж волшебник. Скажу: раз, два, три...
А пока – продавай свои спички.
Металлическое
Сдвинув клочья сизого тумана,
исподволь вплетаясь в ткань стиха,
целовались два подъёмных крана
фирмы Гулливер ГмбХ.
А годков им было - по пятнадцать,
и - среди неброских будних дел -
просто захотелось целоваться,
напружинив мышцы длинных стрел.
Может - две, от силы - три минуты
вместе провести они смогли,
набежали злые лилипуты,
обложили матом, развели...
Но с тех пор работа лишь обузой
неподъёмной стала для двоих -
с высоты роняли наземь грузы,
будто надломилось что-то в них.
Их лечить пытались - всё напрасно...
в переплав угнали, всё же - сталь,
A мораль какая тут - неясно.
Железяки - нафиг им мораль...
Скука в Германии
Скука на улице. Мелкие лужи. Серых домов угловатые глыбы.
Дождик сорвётся. В обед и на ужин. Так себе дождик, ни мясо, ни рыба.
Бюргер пройдётся с седыми усами и собачонкой неброской породы.
Так и гуляют по жизни. Часами. Долго гуляют уж. Многие годы.
В тёмной пивной безволосые люди с маху роняют на пол междометья.
Пиво колышется в мутной посуде. Пиво на первое, пиво на третье.
В зыбкой дали заблажит колокольня. Двадцать ударов. Всё, перестала.
Праздник ли, свадьба, крестины, покойник? Двадцать ударов. Много ли, мало?
Скука в Германии... Серое небо виснет на пепельных мачтах соборов,
Пресную кашицу зрелищ и хлеба на дом доставят по договору.
Зачем-то у родины дальней отнята тихо на полке грустит икебана,
Пледом укрыться бы толстым, мохнатым и задремать под напев автобана...
Старенький немец уснул за газетой в доме напротив, в глухом закоулке,
Скука скребётся за пазухой где-то, в комнате стены стенают от скуки,
Скукой пропитаны печень и почки... Водки ли выпить... Иль крепкого чаю...
Но подбежит белокурая дочка. Чмокнет папаню. И полегчает.