***
Ленин обладал неимоверной, просто чудовищной физической силой. Высокого роста, широкоплечий, гора мускулов и монолит головы - весь внешний вид его был устрашающим, и когда Ильич гремел с трибун и с башен броневиков, враги прятались по углам и щелям. Ему нравились последние стихи Блока - "Двенадцать человек" и "Скифы мы". Особенно строки: "Мы всех коней хватаем за уздцы и им ломаем мы тяжелые крестцы".
- Это про нас! Про революцию! - восторгался Ильич.
Эти строки так сильно запали ему в душу, что одно время к Ленину в Горки привозили списанных саврасок, и могучий вождь, несмотря на то, что силы уже покидали его, переламывал им одним ударом крестцы. Я даже сочинил экспромт на эту тему:
Однажды в Горки к вождю из-за реки приехали греки,
Чтобы воочью увидеть конеборного Ленина силу.
Ильич похвалил. Вообще, мы были с ним не разлей вода. Кто еще мог составить ему соперничество по игре в городки, как не я? Бухарин часто промахивался, бита улетала у него то вправо, то влево. Ильич посмеивался:
- Это у тебя, Николка, оттого, что ты то вправо, то влево рыпаешься, ты то левый, то правый уклонист. Стой твердо на позициях марксизма, как я, и собьешь все фигуры.
И в подтверждение сказанного Ильич метко посылал биту в цель.
***
Старые марксисты очень любили церемониально целоваться. Сколько времени уходило на этот дурацкий обряд, дурно попахивающий купеческой российщинкой! Вот, бывало, начинается съезд, а все вынуждены любоваться, как Аксельрод расцеловывается с Засулич, Засулич с Мартовым, Мартов с Аксельродом, затем с тем же по очереди рассупонивается Мартынов. А уже если Плеханов объявится, то совсем труба: обслюнявятся и обзасосываются, будто какие-нибудь охотнорядцы. Фу, противно и вспоминать!
Ленин, когда порвал со всей этой ветхозаветной сосиял-демократией и поднял знамя большевизма, настрого запретил подобные церемонии, а когда однажды Рыков, войдя в зал, где проходила очередная конференция, что называется - на бровях, облобызал Ильича пьяными губищами, Ленин брезгливо сморщился и очень остроумно срезал незадачливого слюнтяя:
- Поцеловал - женись!
Старые марксисты очень любили церемониально целоваться. Сколько времени уходило на этот дурацкий обряд, дурно попахивающий купеческой российщинкой! Вот, бывало, начинается съезд, а все вынуждены любоваться, как Аксельрод расцеловывается с Засулич, Засулич с Мартовым, Мартов с Аксельродом, затем с тем же по очереди рассупонивается Мартынов. А уже если Плеханов объявится, то совсем труба: обслюнявятся и обзасосываются, будто какие-нибудь охотнорядцы. Фу, противно и вспоминать!
Ленин, когда порвал со всей этой ветхозаветной сосиял-демократией и поднял знамя большевизма, настрого запретил подобные церемонии, а когда однажды Рыков, войдя в зал, где проходила очередная конференция, что называется - на бровях, облобызал Ильича пьяными губищами, Ленин брезгливо сморщился и очень остроумно срезал незадачливого слюнтяя:
- Поцеловал - женись!
***
Ходоки допекали Ленина ежедневно. Многих из них приходилось расстреливать, поскольку чуткое ленинское око моментально распознавало кулацкий элемент. Но когда приходили бедняки или середняки, то тут Ильич становился самым добрым человеком из всех, кого мне когда-нибудь приходилось видеть. Помнится, такая встреча. Пришли три крестьянина и спрашивают:
- Правда ли, что ты антихрист?
Ленин рассмеялся от всей души.
- А что, - говорит, - боитесь антихриста?
- Да нет, - говорят, - не очень. Но как-то страшновато.
- Не так страшен черт, как его малюют, - сказал Ленин. - Вот, к примеру, если этот антихрист приходит и говорит: "Владейте землей как вам удобно, выращивайте хлеб, размножайтесь и живите", как вы к нему отнесетесь?
- Что ж, это можно, это хорошо, - мнутся мужички.
- А приходит поп и говорит: "Отдай свинью, отдай корову, да пусть еще твоя женка мне щи готовит", как вы к этому отнесетесь?
- Нехорошо это, нельзя так, - возмущаются ходоки.
- Вот то-то и оно, - реет правду матку гениальнейший агитатор. - Не бойтесь, товарищи, красных антихристов. Ступайте и всем скажите, чтоб не боялись нас и поскорее организовали у себя колхозы, чтоб была надежная защита от кулаков.
Просветленные, счастливые, благодарные уходили мужички в свои села, унося в своих сердцах крупицу ленинской правды.
***
Господа хорошие очень любят упрекать нас в терроре против массового населения России. Что можно сказать им в ответ? Собака лаяла на дядю фраера, как говаривали мы в тюрьмах и на каторге. Да, был террор, и довольно жестокий. Что, довольны моим признанием? Ну так и колупайтесь в своей грязной луже. А то, бывало, приедут всякие либеральчики и начнут хныкать:
- Ах, Ленин, зачем же столько зла! Ах, зачем столько крови! Ах, прекратите этот ваш ужасный террор!
Ленин, бывало, слушает-слушает, потом потрет лоб ладонью, желваки по скулам так и ходят, и позовет Феликса Эдмундовича:
- Голубчик, что там надо подписать, принесите.
- Слушаюсь, Владимир Ильич, - скажет железный Феликс и тащит стопку бумаг. Ленин сядет и на глазах у чистоплюев как начнет чиркать резолюции: "Расстрелять!", "Расстрелять без сожаления!", "Повесить!", "Расстрелять!", "Повесить!", "Расстрелять!", "Проломить череп ломом!", "Расстрелять всю семью!" - "Ульянов-Ленин", "Ульянов-Ленин", "Ульянов-Ленин"...
Те смотрят и картинно застывают с выражением ужаса на своих сусальных мордашках. Волосы дыбом:
- Какой кошмаг! Какое бессегдечие!
Слюнтяи - они и есть слюнтяи.
- Что, господа, утерлись? - спросит у них Ленин. - Катитесь колбаской, кисели!
***
Однажды Троцкий подловил меня в темном углу и сунул мне в руку револьвер со словами:
- Политбюро постановило убить Ленина. Мы решили, что это должны сделать вы, самый близкий к нему человек.
Сердце во мне оборвалось, но что было делать - я отправился к Ильичу. Вхожу в его кремлевский кабинет. Он сидит склонив свой могучий череп над страницами новой брошюры. Такой беззащитный, милый. Я поднял револьвер, направил его прямо в темя. Оставалось лишь нажать на курок. Я не мог сделать этого. Во мне боролись два чувства преданности - преданности Ильичу и преданности делу революции. И тогда я поднес дуло пистолета к виску и нажал на курок. Оказалось, что револьвер не заряжен. Ленин, не поднимая головы, промолвил:
- Браво, Иван Иваныч, вы лучше всех прошли этот экзамен. Идите позовите следующего. Кто там? Кажется, Радек?
На трясущихся ногах я вышел из кабинета Ленина и увидел, как вместо меня туда входит бледный, дрожащий Радек, что-то пряча под пиджаком.
***
Вот и все, что мне хотелось написать об этом человеке. Силы мои уже на исходе, а есть задумка написать о Рузвельте и о Троцком в годы его изгнания из СССР. Но прежде всего я должен был оставить записки о человеке, чье грозное имя ЛЕНИН до сих пор остается тайной за семью печатями.
(C)
------------------------
автор - Сергей Курехин