...Или ничего.
Жизнь - не сахар, а смерть нам - не чай...

(Ю. Шевчук., ДДТ.(вместо эпиграфа))

Слишком рано познав чувство голода, не рассталась Дарья Запашная с ним, до самой смерти, и сейчас, когда ее восковое с желтизной тело, покоилось в наспех сколоченном нищенском гробу, думается воскресла бы она непременно, за одно только слово √ еда. Всю недолгую ее жизнь, знавшие ее привыкли, как привыкают видно ко всему многократно повторяемому, видеть Дарью вечно что-нибудь жующей, грызущей. Привыкла и она к тому, что съестное всегда должно быть при ней, и тревожно ей становилось, если в полубеззубом своем рту, кроме языка и неба, ничего более она не ощущала. Умерла она в очень теплый, весенний, субботний день, на маленькой, кишащей тараканами кухоньке, насквозь провонявшейся остатками гниющей, разлагающейся пищи. Тот кусок свинины, мертвецки застрявший в горле ее, перекрыв дыхательные пути, тоже не был свежим, но выбрасывать продукты грех тяжкий, непростительный, и разумеется не за это, были вскоре Дарье отпущены, все на свете грехи.
Хоронили ее тихо и спокойно. Не было играющих траурный марш музыкантов, как не было и старух-плакальщиц. Не обременила себя слезами и взрослая дочь ее - Людмила, а иногда забывшись даже начинала смеяться, неоднократно уже повторив √ дескать маманя у нас и при жизни веселая была, и сейчас веселит. Перед тем как стали заколачивать гроб ее, длинными блестевшими на солнце гвоздями, попросили мужа ее с ней проститься. Он неохотно подошел, переминаясь на своих маленьких, кривых и бугристых ногах, взял Дарью за плечо, такой же бугристой и короткой своей рукою, имеющую почти одинаковой длины одутловатые пальцы, с грязными, всех в заусенницах ногтями, формы часового стеклышка. Затем он слегка склонился над ней, над той которую нещадно избивал и в пьянстве и в трезвости, и когда приезжала она к нему на тюремные свидания, и находясь на воле до скорого, очередного срока. Склонившись, он начал что-то бубнить, своим точно из кусков пластелина вылепленным, в язвенных заедах ртом, и театрально засопев при этом, своим безобразным, с большими, раздутыми крыльями ноздрей носом, на кончике которого повисла прозрачная капля пота. Соседи, наблюдавшие эту сцену прощания, знавшие все и вся и про него, и про нее, и про совместную, семейную их жизнь, стали раздраженно требовать поцелуя и покаяния, и он не сразу согласившись, брезгливо поцеловал ее в каменно-холодный лоб, а потом зачем-то ещ╦ и в щеку, на которую и соскользнула, сорвавшись и заблестев, струйка пота. В воцарившейся похоронной тишине, было слышно, как он все хрипел, скрипучим своим голосом √ прости, прости...
Стоявшие у Дарьиного гроба, думали каждый о своем. Женька, новоиспеченный Людкин парень, клял и корил себя на чем свет стоит за то, что угораздило его в такой вот, неподходящий момент, завести с Людкой полюбовную дружбу. Людка напротив, в мыслях своих благодарна была судьбе, за посланного Женьку, за те маленькие утехи и радости, которые он ей доставлял, и за чувство быть защищенной от пропойцы-отца, сразу прекратившим, с Женькиным появлением, ее Людку - домогаться. Крутились и нескончаемой вереницей множественные мысли, в голове Сашки, бывши Женьке приятелем ровно столько, сколько длился лагерный, Женькин же срок. Сашке думалось, вот ведь Дарья, в ее 39 лет, поди не самая молодая, которую ему √ Сашке, довелось хоронить. Четко выресовывался образ Егора Цыганского, с которым Сашка обучался ремеслу. Егору было шестнадцать. Белокурый, сероглазый красавец, все детство и отрочество свое отдавший спортивным занятиям и может потому походившего немного на былинного богатыря. Он обладал мягким, слегка бархатным на распев баритоном, и то ли благодаря внешности своей, то ли завораживающим, одурманивающим речам, рано познал и внимание, и ласки женщин. Егор разбился, неудачно прыгнув на дерево, с балконнного парапета, находившегося на высоте третьего этажа. Прыгнув на тот такой знакомый ему тополь, который как казалось, смог бы различить он по запаху цветения, да который, потехи-ли ради - и цвел тогда┘ Мать Егора, выносившая мусор, в момент прыжка, открывала ядовито зеленную, всю в порезах, тяжелую дверь подъезда, и в день похорон, она с десяток раз все выбегала и выбегала к тому месту, где нашла его, услышав глухой стук, возникший за уже хлопнувшей до последней своей дощечки - дверью. Обезумив, неслась она через лестничные пролеты, не выпуская из рук помойного ведра, и твердила как заклинание: └Успею, я к нему успею⌠┘Кто-то пытался выхватить ведро из ее стертых в кровь, но не потерявших своей привлекательности изящных и ухоженных рук, но она не давала, убеждая с ласковостью потерявшего рассудок человека, что все должно быть точно так же как в тот день, и тогда непременно произойдет чудо┘
Сашка, продолжая бродить в шхерах своих нерадостных воспоминаний, недвусмысленно обнаружил для себя, что не произошло чуда и на похоронах Володи, по-прозвищу Кореец, судьба которому уготовила отход в иной мир, в его собственный день рождения. Врезалось тогда накрепко Сашке в башку, ощущение, которое не покидало его уже никогда, и которое ни с чем другим не мог он сравнить как ни старался, а потому гнал его от себя, как только мог. Как гонит быть может человек от себя все то, чего не объяснить, не забыть он уже не в силах.
По корейским обычаям, положили Володю в специлаьно отведенном углу, за туго и крепко затянутым, траурным коленкором. Сашка попросил, чтобы впустили его √ туда за коленкор, и войдя, постояв в нерешительности минуту, притронулся своей рукой сначала ко лбу, а затем провел осторожно вверх, по цвета сажи, волнистым локонам, дрожа при этом всем телом, от скользкого, нывшего в подколенных впадинах, липкого ужаса, стекавшего по спине, обволакивающей влагой. Не только лоб, но и волосы Корейца, отливавшие как и прежде синевой вороньего крыла, были леденяще холодны, как тот ржавый топор, воткнутый по обыкновению в круглый чурбак, и к которому, как-то зимой, прилип языком, заспорив с соседскими ребятами, глупый Сашка. И ведь вправду, что-то сродни с металлом показались ему в этот миг Володькины волосы: ⌠как проволока■ √ прошептал он, и отдергивая руку, словно боясь прилипнуть как к тому топору, подумал уже про себя √ ⌠о кончики, сто пудов, уколоться можно■...
После того, как гроб с телом Дарьи засыпали свежей, весенней земл╦ю, которая была приготовленна загодя молодым могильщиком, весь вид которого говорил, что на этой работе он совсем недавно, однако от двух бутылок водки, в качестве гонорара - отказываться ему было не ловко и засунув их поглубже в широкие карманы танкового комбинензона, он быстро зашагал прочь, поблагодарив Людку и простившись с остальными. Приехали домой. Соседи - вызвавшиеся добровольно помочь, уже накрыли на столы нехитрую снедь, и неотъемлемая в таких мероприятиях кутя, заняла свое место - в центре. Ели с аппетитом, а все больше выпивали. Хрустели солеными, пузатыми огурцами и квашенной капустой, нахваливая Людку, а она улыбаясь, расскрасневшаяся и довольная все говорила: "Да эт не я одна, мамка здорово помогала"... Женька с Сашкой поминутно выходили на балкон, пока Людка, не сказала им скороговоркой: "Будет, чубатые - дымите в хате, простудитесь"...после этого закурили почти все, кроме сухонького старичка, вот уже битый час рассказывающего о том, что он полный георгиевский кавалер, и что раньше об этом было того..опасно - балакать. На утро столы вымытые и поставленные к стенке - на попа разбирались соседями: "Капитолина, это ваш?..этот?...нет - у этого ножка короткая - он из двадцать девятой...да - там где учительница..Женька, возьми Сашку - отнесите туда"!..остатки пищи, Людка выбросила в мусорный бак, а бутылки из под водки аккуратно сложила в коричневую сетку, хотела было пластиковые из под заграничных напитков отнести торговкам растительным маслом, на пяточок в 5 микро, но возиться было лень и они были отданы в двадцать девятую, вместе с хромоногим столом. В пол день, отнесли втроем бутылки в приемный пункт, вернее их нес Сашка, а Женька дорогой все щипал Людку и шептал ей на ухо какие-то пошлости. Бойкий приемщик стеклотары - уйгур, с глазами на выкат, что придавало выражению его лица вечно удивленный вид - отсчитал мелочь и грохнул ею о железный стол. Добавили - выпили...а когда наступило утро дня следующего - о Дарье Запашной, уже более никто не вспоминал. Вот уж поистине, о покойниках либо хорошее.. либо - ничего...