В ответ на:

---

Гости сняли калоши и вошли в тёмный зал. Хозяин чиркнул спичкой, навонял серой и осветил стены, украшенные премиями «Нивы», видами Венеции и портретами писателя Лажечникова и какого-то генерала с очень удивлёнными глазами.
— Мы сейчас... — зашептал хозяин, тихо поднимая крылья у стола. — Соберу вот на стол и сядем... Маша моя что-то больна сегодня. Уж вы извините... Женское что-то... Доктор Гусин говорит, что это от постной пищи... Очень может быть! «Душенька, говорю, дело ведь не в пище! Не то, что в уста, а то, что из уст, говорю... Постное, говорю, ты кушаешь, а раздражаешься по-прежнему... Чем плоть свою удручать, ты лучше, говорю, не огорчайся, не произноси слов...» И слушать не хочет! «С детства, говорит, мы приучены».
Вошёл денщик и, вытянувши шею, прошептал что-то хозяину на ухо. Ребротесов пошевелил бровями...
— М-да... — промычал он. — Гм... тэк-с... Это, впрочем, пустяки... Я сейчас, в одну минуту... Маша, знаете ли, погреб и шкафы заперла от прислуги и ключи к себе взяла. Надо пойти взять...
Ребротесов поднялся на цыпочки, тихо отворил дверь и пошёл к жене... Жена его спала.
— Машенька! — сказал он, осторожно приблизившись к кровати. — Проспись, Машуня, на секундочку!
— Кто? Это ты? Чего тебе?
— Я, Машенька, относительно вот чего... Дай, ангелочек, ключи и не беспокойся... Спи себе... Я сам с ними похлопочу... Дам им по огурчику и больше расходовать ничего не буду... Побей меня бог. Двоеточиев, знаешь, Пружина-Пружинский и ещё некоторые... Прекрасные все люди... уважаемые обществом... Пружинский даже Владимира четвёртой степени имеет... Он уважает тебя так...
— Ты где это нализался?
— Ну, вот ты уже и сердишься... Какая ты, право... Дам им по огурчику, вот и всё... И уйдут... Я сам распоряжусь, а тебя и не побеспокоим... Лежи себе, куколка... Ну, как твоё здоровье? Был Гусин без меня? Даже вот ручку поцелую... И гости все уважают тебя так... Двоеточиев религиозный человек, знаешь... Пружина, казначей тоже. Все относятся к тебе так... «Марья, говорят, Петровна — это, говорят, не женщина, а нечто, говорят, неудобопонятное... Светило нашего уезда».
— Ложись! Будет тебе городить! Налижется там в клубе со своими шалаберниками, а потом и бурлит всю ночь! Постыдился бы! Детей имеешь!
— Я... детей имею, но ты не раздражайся, Манечка... не огорчайся... Я тебя ценю и люблю... И детей, бог даст, пристрою. Митю, вот, в гимназию повезу... Тем более, что я их не могу прогнать... Неловко... Зашли за мной и попросили есть. «Дайте, говорят, нам поесть»... Двоеточиев, Пружина-Пружинский... милые такие люди... Сочувствуют тебе, ценят. По огурчику дать им, по рюмке и... пусть себе с богом... Я сам распоряжусь...
— Вот наказание! Ошалел ты, что ли? Какие гости в этакую пору? Постыдились бы они, черти рваные, по ночам людей беспокоить! Где это видано, чтоб ночью в гости ходили?.. Трактир им здесь, что ли? Дура буду, ежели ключи дам! Пусть проспятся, а завтра и приходят!
— Гм... Так бы и сказала... И унижаться бы перед тобой не стал... Выходит, значит, что ты мне не подруга жизни, не утешительница своего мужа, как сказано в Писании, а... неприлично выразиться... Змеёй была, змея и есть...
— А-а... так ты ещё ругаться, язва?
Супруга приподнялась и... воинский начальник почесал щеку и продолжал:
— Мерси... Правду раз читал я в одном журнале: «В людях ангел — не жена, дома с мужем — сатана»... Истинная правда... Сатаной была, сатана и есть...
— На же тебе!
— Дерись, дерись... Бей единственного мужа! Ну, на коленях прошу... Умоляю... Манечка!.. Прости ты меня!.. Дай ключи! Манечка! Ангел! Лютое существо, не срами ты меня перед обществом! Варварка ты моя, до каких же пор ты будешь меня мучить? Дерись... Бей... Мерси... Умоляю, наконец!
Долго беседовали таким образом супруги... Ребротесов становился на колени, два раза плакал, бранился, то и дело почёсывал щеку... Кончилось тем, что супруга поднялась, плюнула и сказала:
— Вижу, что конца не будет моим мучениям! Подай со стула моё платье, махамет!
Ребротесов бережно подал ей платье и, поправив свою причёску, пошёл к гостям. Гости стояли перед изображением генерала, глядели на его удивлённые глаза и решали вопрос: кто старше — генерал или писатель Лажечников? Двоеточиев держал сторону Лажечникова, напирая на бессмертие, Пружинский же говорил:
— Писатель-то он, положим, хороший, спору нет... и смешно пишет и жалостно, а отправь-ка его на войну, так он там и с ротой не справится; а генералу хоть целый корпус давай, так ничего...
— Моя Маша сейчас... — перебил спор вошедший хозяин. — Сию минуту...
— Мы вас беспокоим, право... Фёдор Акимыч, что это у вас со щекой? Батюшка, да у вас и под глазом синяк! Где это вы угостились?
— Щека? Где щека? — сконфузился хозяин. — Ах, да! Подкрадываюсь я сейчас к Манечке, хочу её испугать, да как стукнусь в потёмках о кровать! Ха-ха... Но вот и Манечка... Какая ты у меня растрёпе, Манюня! Чистая Луиза Мишель!
В зал вошла Марья Петровна, растрёпанная, сонная, но сияющая и весёлая.
— Вот это мило с вашей стороны, что зашли! — заговорила она. — Если днём не ходите, то спасибо мужу, что хоть ночью затащил. Сплю сейчас и слышу голоса... «Кто бы это мог быть?» — думаю... Федя велел мне лежать, не выходить, ну, а я не вытерпела...
Супруга сбегала в кухню, и ужин начался...