меню у них всегда скудненькое, и тут, вего 2 меню, то береш или это, Усе, красота. А если я не того не этого не хочу, ну что вы, как можно не хотеть Kartoffel Crème brûlée?

Не могу ничего с собой поделать : сижу, читаю и всё время провожу аналогии с написанным о Германии в http://lib.ru/JEROM/chetwero.txt

Это ж ПЕСНЯ, а не повесть!

мы решили просто покататься и осмотреть достопримечательности.  Швейцар  гостиницы представил нам  обыкновенного извозчика,  говоря, что он все покажет 
и объяснит в самый короткий  промежуток  времени. Мы согласились.

Ты все  еще  не  понимаешь германского  национального  духа.  Немец  любит  птиц,  но  они  должны быть аккуратны.  Если  птица предоставлена собственному 
 произволу,  она настроит гнезд где попало, а между тем это вовсе не красивый предмет с немецкой точки
зрения: гнездо не выкрашено, нет на нем ни лепной работы, ни флага; оно даже не закрыто:  птицы  выбрасывают  из  него веточки,  огрызки червей и  всякую
всячину; они не деликатны; они ухаживают друг  за другом,  мужья  ссорятся с женами,  жены  кормят детей -  все  на  виду!  Понятное дело,  это возмущает
немца-хозяина; он обращается к птицам и говорит:
     "Вы мне нравитесь, я люблю  на  вас смотреть, люблю ваше пение; но  мне вовсе не нравятся  ваши манеры, и  я предпочел бы  не  видеть изнанки  вашей
семейной жизни. Вот, получите закрытые  деревянные домики! Живите в них  как угодно, не пачкайте моего сада и вылетайте тогда, когда вам хочется петь".
     В Германии вдыхаешь пристрастие к порядку вместе с воздухом; здесь даже грудные дети  отбивают  такт  трещотками; птицам пришлось подчиниться общему
вкусу, и они  уже  соглашаются  жить  в деревянных  ящиках, считая,  в  свою очередь, невоспитанными  тех родных и знакомых,  которые с  глупым упорством
продолжают  вить себе  гнезда в кустах и изгородях. Со временем  весь птичий род будет,  конечно,  приведен к  порядку. Теперешний беспорядочный  писк  и
щебетанье исчезнут;  каждая птица  будет  знать  свое время;  и вместо того, чтобы надрываться без всякой пользы в четыре часа  утра, в лесу, - горластые
певцы  будут прилично петь в садиках, при пивных, под  аккомпанементы рояля. Все ведет  к  этому:  немец  любит  природу,  но  он  хочет  довести  ее  до
совершенства,  до блеска  "Созвездия Лиры".  Он сажает семь роз  с  северной стороны своего дома и семь роз с южной, и если  они растут  не одинаково, то
он  не  может спать по ночам  от  беспокойства. Каждый цветок  у него в саду привязан  к  палочке;  из-за нее  не видно иногда самого  цветка,  но  немец
покоен: он знает,  что цветок  там, на месте, и что вид у  него такой, какой должен быть. Дно  пруда он выкладывает цинком, который вынимает  потом раз в
неделю,  тащит  в кухню и чистит. В  центре  садовой лужайки, которая иногда бывает  не  больше  скатерти  и  непременно  окаймлена   железной  оградкой,
помещается фарфоровая собака. Немцы очень любят собак, но фарфоровых больше, чем  настоящих: фарфоровая собака не роет в саду ям, чтобы  прятать  остатки
костей,  и  цветочные клумбы  не разлетаются из-под  ее  задних лап по ветру земляным фонтаном. Фарфоровый пес - идеальный зверь с немецкой точки зрения; 
он сидит  на месте и не пристает ни к кому; если вы  поклонник моды,  то его очень  легко  переменить или переделать, согласно  с  новейшими требованиями
"Собачьего Клуба"; а  если  придет охота  пооригинальничать  или  сделать по собственному вкусу, то можно завести особенную собаку - голубую или розовую,
а  за небольшую приплату даже двухголовую. Ничего этого  нельзя  добиться от живой собаки.
     В  определенный  день, осенью, немец  пригибает  все  цветы  к земле  и прикрывает их  японскими циновками,  а  в  определенный  день  весной  вновь
открывает их и  подвязывает к палочкам. Если теплая, светлая осень  держится слишком  долго или весна наступает слишком поздно  - тем хуже для цветов. Ни
один  серьезный немец  не изменит  своих  правил  из-за  капризов  Солнечной системы  -  если  нельзя управлять  погодой, то  можно не  обращать  на  нее
внимания.
     Среди деревьев самой  большой  любовью в Германии  пользуется тополь. В других, неопрятных странах могут воспевать косматый дуб, развесистый каштан,
колышущийся  вяз. Но немцу все  это  режет  глаз. Тополь  гораздо лучше:  он растет над тем местом, куда его посадили и как его посадили; характер у него
не бестолковый, нет у него нелепых фантазий, не стремится он ни лезть во все стороны, ни размахивать  ветками. Он растет так, как должно расти порядочное
дерево; и постепенно все деревья в Германии заменяются тополями. Немец любит природу - но  при  том  условии, при  котором одна дама  соглашалась  любить
дикарей, а  именно:  чтобы они  были воспитанные и  больше  одеты. Он  любит гулять в лесу - если дорожка ведет к  ресторану, если  она не слишком крута,
если по  бокам через каждые двадцать шагов  есть скамеечка, на которой можно посидеть и вытереть  лоб. Потому  что сесть на траву  так же дико для немца,
как для английского епископа скатиться с верхушки холма, на котором устроены народные  гулянья. Немец  охотно  любуется  видом с  вершины горы - если там
прибита дощечка  с  надписью,  куда и  на  что глядеть, и если  есть стол  и скамейка, чтобы  можно  было не разорительно  освежиться  пивом  и  закусить
принесенными с  собой  бутербродами.  Если тут  же  на  дереве  он  усмотрит полицейское объявление, запрещающее ему куда-нибудь повернуть или что-нибудь
делать   -   то   это  одаривает  его   чувством  полного  удовлетворения  и безопасности.
     Немец одобряет даже дикую природу - если она не слишком дикая; в случае излишества дикости он принимается за работу и подчиняет себе все, что нужно.
Я помню,  как однажды  забрел в окрестностях  Дрездена  в  прелестную  узкую долину, спускавшуюся к Эльбе. Дорожка вилась рядом с горным потоком, который
ревел и рвался, покрытый пеной, среди голышей и леса, покрывавшего берега. Я шел все дальше и дальше, совсем очарованный, - как вдруг за крутым поворотом
увидел человек сто рабочих, которые деятельно вычищали  долину и приводили в порядок горный поток: валуны и  скалы, мешавшие течению воды, выкапывались и
вывозились на телегах; по выравненным берегам шла деятельная кладка кирпичей на цементном растворе; нависшие деревья и кусты,  запутанные побеги ползучих
растений - все это вырывалось с корнем или вытягивалось в одну линию. Пройдя еще дальше, я дошел  до того места, которое  было уже подчинено предписанным
правилам красоты: широкая, гладкая  полоса воды медленно и  сонно  текла  по песчаному горизонтальному дну, которое  через каждые  сто  метров  осторожно
спускалось  по  трем  широким  деревянным  ступеням; вдоль берегов  тянулась каменная  набережная,   законченная  скатом  для  стока  дождевой  воды;  на
одинаковое  расстояние  в  обе  стороны земля  была  вычищена,  выровнена  и правильно засажена рядами молоденьких тополей, из которых каждый был прикрыт
щитом с северной  стороны  и  привязан  к  железному стержню. Местные власти надеются, что через  два года эта  долина будет "окончена"  по  всей длине и
явится возможность  гулять по ней.  На расстоянии каждых  пятидесяти  метров будет стоять скамейка, каждых ста метров  - полицейское объявление и  каждой
полумили - ресторан.
     То  же самое  происходит с долиной Вертааль  между Мемелем и Рейном - а когда-то это было одно из самых восхитительных мест Шварцвальда!.. Ни поэты,
ни администраторы в Германии не любят, чтобы природа  подавала дурной пример детям. Рев воды возмущает  начальство. "Ну, ну"!  - говорит оно.  - "Это еще
что такое? Безобразие! Извольте прекратить весь этот шум и течь прилично; не можете,  что  ли? Люди  подумают,  что  вы  Бог  знает где находитесь"!  - И
начальство одаривает местные воды цинковыми трубами, и деревянными желобами, 
и ступеньчатыми спусками, и учит их уму-разуму.
     Опрятная страна, что и говорить!

"..ну что вы, как можно не хотеть Kartoffel Crème brûlée?"

Ы-ыыыыыыы....