Когда выстраиваешь в один ряд таких людей, как Высоцкий, Бродский, понимаешь, что тебе нужно отстать от них со своей обывательской критикой. Это скучно. Уровень их художественной радиации нельзя измерить нашим радиометром. Они жили не по расписанию жизни, а по расписанию любви и искусства. Жили навстречу смерти, погибали смолоду…

... Счастье наше и счастье Володино, что черноземная почва театра в частности и искусства в общем была «в масть» ему как человеку необыкновенно одаренному! Если бы он не от поклонников, а от товарищей слышал, что он самый великий актер и великий поэт, он не выдержал бы и одного дня — по своему характеру. Ему важны были вокруг люди. Это было время равенства, время солистов в одном ансамбле. Володя недоиграл комических ролей, зато он никогда не ожидал, что сыграет Гамлета, или Лопахина, или Свидригайлова. Он терпеть не мог завистников из своего круга актеров, которые могли язвить: «Володька, ты что это со мной не поздоровался — считаешь себя великим актером?!» Его легко можно было ранить глупостью, рассердить фамильярностью и невежеством.

… Как-то с моим старшим другом из «Современника» Игорем Квашой мы навестили Аркадия Райкина после инфаркта в санатории им. Герцена под Москвой. Мы долго разговаривале о театре, о Любимове, о Высоцком, и я как-то связал эту тему с ним самим: «Аркадий Исаакович, в огромной стране с населением в 250 миллионов человек есть феномен трех имен, которых знают все — Брежнев, Райкин, Высоцкий». Он ответил: «Вы ошибаетесь, Высоцкий один. Я читаю то, что мне пишут. А Володя и сам сочиняет, и самоуничтожается на сцене».

... Попасть в наш театр было практически невозможно в течение всего «золотого века» Таганки. Это было золотое двадцатилетие. Потом был изгнан из страны Юрий Любимов как враг СССР. Когда Юрий Петрович вернулся в перестроечные годы, все поменялось — была уже другая жизнь и другой театр. Нас всех забудут. Но эти три имени всегда будут помнить и будут называть: Любимов, Боровский и Высоцкий. Режиссер, художник и главный актер.

Вениамин Смехов