27 января Йом - а- Шоа, День памяти жертв Холокоста. День, когда не укладывающаяся в голове цифра обретает лица, тела, смех, нежность, детские перевязочки и морщины стариков, память, надежды, судьбу и шесть миллионов пар глаз конкретных людей, имевших несчастье существовать тогда, когда им отказали в праве на существование.

И беспредельный ужас того, что другие люди сделали с ними, состоит не просто в том, что их жизнь была превращена в тлен и пепел, не только в том, что с лица земли исчезли целые семьи, что не были рождены миллионы детей, что часто живые завидовали мертвым, а уцелеть оказалось проще на поле боя, что растворились целые пласты культуры, языка, традиций.

Самое страшное, что это преступление не просто стало допустимым, что оно предложило следующим поколениям простой в своей адской дикости способ решения вопроса жизни и смерти, что оно растлило много будущих поколений, вложив им в руки кистень и право убивать, посеяв глубоко в душах возможность и желание это повторить. И уже сейчас, когда не прошло и ста лет, мы видим не просто варварскую попытку последовать этому примеру, но и новый виток и старую вонь антисемитских призывов.

В каждой еврейской семье есть свой мартиролог. В нашей -тоже. А фотографий практически нет, они погибли вместе с людьми. От тридцати с лишним родных моей мамы и бабушки, оставшихся лежать с простреленными головами во рвах и шахтах, осталась фотография только этих трех девочек, двоюродных сестер моей мамы. Им было так мало лет, что они могли бы дожить до сегодняшнего дня и не смотреть на меня со старой фотографии, а сидеть за столом в кругу своих неродившихся детей и внуков. Но хорошо, что от них осталось хотя бы это фото, другие и этого не имеют...

После дождика небо светлеет.

Над ветвями кричит воронье.

Здесь лежит моя бабушка Лея

И убитые сестры ее.

Представительниц славного рода,

Что не встанет уже никогда,

В октябре сорок первого года

Их прикладами гнали сюда.

Если здесь бы мы с папой и мамой

Оказались, себе на беду,

Мы бы тоже легли в эту яму

В том запекшемся кровью году.

Нас спасла не Всевышняя сила,

Ограничив смертельный улов, –

Просто денег у нас не хватило

Для поездки в родной Могилев.

Понапрасну кукушка на ветке

Мои годы считает вдали.

В эту яму ушли мои предки

И с собой мою жизнь унесли.

Разделить свое горе мне не с кем, –

Обезлюдел отеческий край.

Этот город не станет еврейским:

Юденфрай, юденфрай, юденфрай.

Будет долгой зима по приметам.

Шлях пустынный пылит в стороне.

Я последний, кто помнит об этом,

В этой Б-гом забытой стране,

Где природа добрее, чем люди,

И шумит, заглушая слова,

В ветровом нескончаемом гуде

На окрестных березах листва.

Городницкий