Самолёт приземлился в Салониках ближе к вечеру. Сквозь стекло терминала вечернее солнце заливало всё мягким золотым светом, будто кто-то специально настроил фильтр воспоминаний. Я не был здесь почти два года, но всё казалось до боли знакомым — запах моря, гул цикад, и даже воздух, тёплый и чуть солёный, словно вино из прошлого.

Я вышел из аэропорта налегке — одна спортивная сумка на плече и несказанное чувство, будто вернулся не просто в город, а в нечто большее. В часть себя.

Салоники встретили меня по-своему — шумные, живые, и одновременно усталые, как старая песня, которую любишь до дрожи. Я сел в такси, назвал адрес — район Ано Поли, там когда-то мы сидели с Марией на каменных ступенях, болтая до рассвета.

И вот, спустя пару часов, я увидел её.

Мария стояла возле кафе на углу. Всё такая же, как я запомнил — каре, тёмная кожа с лёгким блеском южного солнца, голубые глаза, почти неестественные в своей глубине.
Ей было 43, но она выглядела так, будто время вежливо обошло её стороной.

— Ты не изменился, — сказала она, с лёгкой улыбкой.
— Ты — тоже, — ответил я, хотя внутри всё перевернулось.

Мы сели за столик у моря. Она заказала фраппе, я — фреддо без сахара. Разговор шёл легко, но где-то под поверхностью чувствовалась напряжённость.

— Знаешь, сказал я, — два года назад я слышал, что ты рассталась…
— Да, перебила она. — И с тех пор… никого.

Она посмотрела вдаль, где солнце клонилось к горизонту.
— Знаешь, что самое странное? — тихо продолжила Мария. — Мне никто и не нужен был. Не после того, как ты уехал.

Я не знал, что сказать. В горле встал ком.
Прошло уже 2 года, но в её голосе была та же искренность, от которой когда-то я убежал.

Мы сидели молча. Между нами были два бокала, чаша с оливками и два года тишины.

Мария крутила соломинку в бокале, как будто в этом простом движении можно было найти нужные слова. В её глазах отражался закат — небо становилось медным, а море — темнее.

— Ты ведь не просто так приехал, правда? — спросила она, не глядя на меня.

Я отвёл взгляд. Почему я приехал? Работа — да, отговорка хорошая. Отпуск — вполне. Но всё это было не тем. Я приехал потому что устал. Устал от Франкфурта, от наркоманов, проституток, от сумасшедшего ритма жизни , от одиночества, которое почему-то особенно громко звучало в тишине немецких ночей. Устал от себя.

— Не знаю, — сказал я честно. — Наверное, чтобы что-то найти. Или вернуть.

Мария слегка усмехнулась.
— А ты всё ещё не научился называть вещи своими именами?

Эта фраза ранила. Потому что была правдой.

Мы выпили молча. Где-то неподалёку играл уличный музыкант — старая песня Хадзидакиса. Те же ноты, что играли однажды ночью, когда мы вдвоём танцевали босиком по набережной. Тогда я уехал на следующее утро.

— Я ведь тогда долго ждала, что ты вернёшься, — вдруг сказала она. — А потом поняла, что нет. Ты — из тех, кто убегает, когда становится по-настоящему важно.

Я открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Потому что она снова была права. Я действительно сбежал — не потому, что не любил, а потому что любил слишком сильно. И испугался.

— У тебя ведь была семья? — спросила она вдруг.

— Да. Был брак. 13 лет. Мы расстались 3 года назад, но не хотел тебе говорить об этом. Всё давно в прошлом.

— А чувства? спросила Мария тихо.
— К ней? Нет. Мария, я думаю о тебе всё это время. Всегда. Даже когда не должен.

Она вздохнула.
— Я не искала никого, потому что у меня тоже всё было "вроде бы" — работа, друзья, семья рядом. Но по вечерам я ловила себя на том, что думаю: а если бы ты тогда остался? Если бы не уехал?

Между нами — пауза. Тонкая, натянутая, хрупкая.

И вдруг она сказала:
— У нас не было шанса. Ни тогда. Ни сейчас. Но, может, мы просто слишком боялись? Не друг друга, а себя.

Мы шли вдоль моря. Свет фонарей ложился пятнами на брусчатку, вдалеке слышался плеск волн. Мария шла рядом молча. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать — но не может.

— Всё в порядке? — спросил я, не выдержав.

Она остановилась, посмотрела на меня. В её взгляде было что-то неуловимо тревожное. Грусть? Страх? Или что-то другое?

— Да. Просто… устала немного, — ответила она неуверенно, словно сама не поверила в то, что сказала.

Я хотел обнять её. Прижать, как раньше. Но что-то в её теле говорило: не сейчас.

— Знаешь, — сказала она, глядя в темноту, — с годами мы учимся молчать. Говорим меньше. Прячем чувства. Считаем, что если не скажешь — значит, этого не было.

— Но это неправда, — тихо ответил я. — Оно всё равно остаётся. Где-то внутри. Гложет. Портит изнутри.

Она кивнула, как будто я подтвердил то, чего она боялась.

Потом она вдруг изменилась.
— Послушай, — сказала она резким, непривычным голосом. — Не надо возвращаться, если ты думаешь, что здесь тебя ждёт прежнее. Салоники не такие. Я — уже не такая. Мы... другие.

— Я не ищу "прежнего", — ответил я. — Я ищу правду. О себе. О нас.

Мария опустила взгляд.
— Тогда тебе придётся быть готовым услышать больше, чем ты хочешь.

Мы разошлись у её дома.
— Заходи завтра, если будет время, — сказала она уже у двери. — Только… будь готов. Не всё просто.

И исчезла в полумраке.

На следующий вечер я зашёл к ней. Квартира Марии была всё такой же — светлая, уютная, с запахом корицы и жасмина. Где-то в углу играло радио, и в голосе греческой певицы слышалась печаль, которую я не мог объяснить.

— Хочешь вина? — спросила она, чуть тише обычного.

Я кивнул. Она поставила два бокала на стол, села напротив, но долго не поднимала глаза.

— Мария... — начал я.

— Подожди, — перебила она. — Прежде чем ты что-то скажешь… Мне нужно кое-что тебе показать.

Она встала, пошла в спальню и вернулась с небольшим конвертом, уже пожелтевшим от времени. Она положила его передо мной, будто это был не кусок бумаги, а что-то хрупкое и опасное одновременно.

— Это письмо… я написала его 2 года назад. Когда ты уехал. Но так и не отправила.

Я молча взял конверт. На нём не было адреса. Только моё имя.

Я развернул бумагу. Почерк был аккуратным, ровным. Но уже в первых строках рука дрогнула.

"Ты уехал. Я осталась. Я не виню тебя, я просто хочу, чтобы ты знал. Тогда я не сказала, не успела, побоялась — но теперь уже поздно. Я беременна. От тебя."

Сердце остановилось.
Я перечитывал фразу снова и снова, как будто не мог поверить.

"Я не жду, чтобы ты вернулся. Просто хотела, чтобы ты знал. Это — часть тебя. И часть меня. И, возможно, наш единственный шанс был потерян в тот день, когда ты повернулся и ушёл."

Я поднял глаза.

— Где он? — спросил я.

Мария опустила голову.

— Его зовут Никос. Он сейчас у мамы, в деревне. Я не знала, как сказать тебе. Всё это время я думала, что ты просто исчез. И… я решила, что справлюсь одна.

Я медленно встал. Все слова, которые я хотел сказать, вдруг стали бессмысленными.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что я боялась, — честно ответила она. — Я боялась, что ты подумаешь, будто я хочу тебя вернуть таким способом. А потом… я увидела, как он растёт. И поняла, что он такой же упрямый, как ты. Те же глаза.

Я почувствовал, как внутри меня всё рушится и одновременно собирается заново. Было больно. Но в этой боли была и странная радость.

— Я хочу его увидеть, — сказал я. — Я должен.

Мария молча кивнула.
— Но только если ты уверен. Он ничего не знает. Никаких "пап". Только я. И море.

На следующее утро Мария не ответила на моё сообщение.

Я стоял у балкона её квартиры с видом на улицу, где дети гоняли мяч, и впервые за долгие годы чувствовал, как под ногами нет опоры. Всё, что я считал прошлым — оказалось живым, настоящим. Мальчик. Мой сын. Никос.

Но Мария… Она отдалилась.

Когда вечером я всё-таки зашёл, она открыла дверь молча. Глаза — усталые. Босиком, в длинной серой майке, с бокалом вина в руке.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела быть грубой. Просто… я не знаю, как с тобой теперь говорить. Как быть. Я живу уже столько времени в одном ритме. Всё по минутам. Садик, врачи, памперсы, крики по ночам. Я выстроила этот мир, чтобы не развалиться. А теперь ты здесь.

— Я не прошу тебя ломать всё.
— Но ты уже ломаешь. Даже просто своим присутствием.

Она села на диван, подвела ноги, как раньше, когда мы смотрели фильмы по ночам.

— Я знаю, — продолжила она, не глядя на меня, — ты, может быть, готов. Хочешь что-то исправить. Это благородно. Но я не уверена, что хочу тебя впускать. Потому что в прошлый раз, когда я открылась, ты исчез.
— Я был дураком.
— Это не отменяет боли.

Я подошёл ближе.
— Я не обещаю, что всё будет правильно. Я не умею быть идеальным. Но я не хочу больше быть вдали. Ни от тебя. Ни от него.

Она закрыла глаза.
— А если ты снова уйдёшь?
— Я не уйду.
— Ты уже уходил однажды.

Повисла тишина.
Она посмотрела на меня — долго, в упор. В этих голубых, слишком честных глазах было всё: обида, привязанность, страх, недоверие, и… надежда, которая отчаянно цеплялась за край.

— Дай мне время, — прошептала она. — Я должна заново научиться тебе верить.

Я кивнул.
— Сколько угодно.