Банька

Грустная природа,
Мой родимый край,
Грядки огорода,
Хата, да сарай.
Покосилась банька,
Крыши нет давно...
Где ж ты будешь, Ванька,
Место мыть одно?
Баню строй скорее
Ты, Иван-дурак!
Пусть сарай хиреет,
А без бани как?
С топором конечно,
Сперва попотей,
Чтоб в пару кромешном
Извести чертей.
Выходцев из ада…
И, собой само,
Надо, Федя, надо
Отмывать дерьмо.

Решил Ефима
Отмыть дерьмо.
Так как мешалось
Ему оно.
Построил баню
И топит печь.
Да,не сумел он
Штаны сберечь.

В жару такую
Штанцы на кой?
Не жарко заду,
Ведь он такой...

Заду нужна защита
От репейника и крапивы.
Должна быть культура быта,
А не только за баней сливы.

Я был томатным соком
И всё бы ничего,
Но запивало водку
Мной всякое блядво.
В Париже и в Версале
Бухали будь здоров,
И суки, прямо ссали
На все углы домов.
А помидор красивый
Был овощем хотя,
Любя его кусила
Царица египтян.
Быть может, Нифиртити,
А может, не она...
В истории событий
Неясно до хрена.
Там много белых пятен,
Но красный есть томат...
Так не случайно, кстати,
Случилось, говорят.
Возьмите литр водки,
Томат на запивон...
Бог, Кащенко и Боткин -
Диагноз ставит он.
Во имя отца и сына,
И Кащенко, и Боткинса! -
На угол бани не ссы нам,
Хреново всё это кончится.

Пустили русских в Европу.
В Лондоне, Риме, Париже
Мельтешили голые попы
нахально, нагло, бесстыже.
В культурном центре Помпиду,
Где Ефим потерял рейтузы,
В ответ на цигель уйлюлю
оляля кричали французы.
зато в огороде за банькой
спаржа растет, артишоки
их культивирует Манька,
пока ты попиваешь соки.
Ну, а я от тебя просто в шоке.

Я писал романы,
Их сжигал в печи...
Куры да бараны
Ёжились в ночи.
Рукопись пылала,
Хата вся в дыму,
Водки было мало...
И читать кому?
Написал поэму,
Тоже сразу в печь...
В ней затронул тему,
Что не встать , не лечь.
Печка сотряслася
От таких вещей...
Долго я вылазил
Из под кирпичей.
Дорогая Роми,
Ты как крем-брюле,
Сапиенсу гоме,
В выжженном селе.

О поле! кто тебя усеял
Костями мертвыми и черепушками?
Кривой Ефим – современный Есенин
И даже сойдет за Пушкина.
Классическая «Гаврилиада»,
Нескончаемая Одиссея…
Опился афтар змеиного яда,
дельфинов глушит в бассейне.
Скорбеет кабацкая Русь,
глотая водку стопка за стопкой.
Ефима знаю всего наизусть,
Сберегу для потомков от топки.
«Мертвые души», «Война и мир»
пылали. Я плакала, плакала...
Шоколадный ты мой пломбир,
«Бородино» и «Лакомка».

О, сладкие твои слова...
Пусть, доля крестьянская - тяжкая,
Рубил бы и рубил для тебя дрова,
И вся бы ты была у меня в ромашках.
Пошла бы за водой, я б тебе помог,
Перехватил коромысло,
И часто, часто мы бы падали в стог,
Когда бы вылезали, молоко уже всё прокисло...
Да что нам молоко! Самогон в сенцах...
Кабанчик зажареный в корочке,
И длилось бы счасте такое без конца
В Старых Хренках на пригорочке.

ну ты, Фима-паря,
до чего дошло!
ты чертей что ль парил, -
баньку повело!
крепко видно вжарил,
крышу аж снесло.
не творил бы в бане
грешные дела,
банька бы стояла,
целою была.
это, может, Роми
в грех тебя ввела?

Ах, я устала от жизни,
от женской тяжкой судьбы.
Молоко ежедневно киснет
притом, что надои скупы.
а помнишь, как все начиналось!
первый наш адюльтер,
ты, слопав первую сладость,
в кресле сидел, как Вольтер.
Куда-то все исчезло,
где соловьиные трели?
На дрова порубили кресло,
Гонорары давно проели.
Любовь что крылья пташки,
Полет, таран, вжиг. Пшик!
Оборванные ромашки
да пьяный русский мужик.

Кто порушил баню,
Вспомнить нелегко...
Ведь, в моём стакане,
Разве молоко?
В грех меня вводили,
Весь я во грехе...
Трали-вали-тили,
Хе-хехе-хе-хе!

За струны ещё не рваные
Ты тронула душу мою...
И пусть, все классики пьяные!
А я молока попью.
Всё думаю думку странную -
А где ж соловьи то впрямь?
Лишь куры, вороны драные...
И всякая птичья дрянь.
Ёжатся орнитологи,
Вроде и птиц до х...я,
А в стоге лишь две иголки -
Прокопий Улётов и Я.

Любовь что крылья пташки,
Полет, таран, вжиг. Пшик!
то ж был Вольтер, а не мужик.
расправил крылья - тут же, вжик.
разжёг в груди твоей пожар.
проел весь общий гонорар.
в уютном кресле посидел.
скупы надои - улетел.
а вот, - ты в баньке. И - не зря.
здесь Фима правит, а не - фря.
быть может он и бесшабашный
и в гневе - очень, даже, страшный.
пьёт самогон он, не пьянеет.
но женщин любит, их лелеет

О люди, львы, орлы и куропатки,
Олени, гуси, пауки, морские звёзды!
На сеновале он с другим играет в прятки,
А я ищи-свищи его, роняя слезы.
Когда ты прятался в стогу соломы,
Я отомстила! и с мечтою о Париже
сбежала в Кишинев к другому,
Сей городок географически поближе.
Цыгане шумною толпой
По Бессарабии шныряли.
Их Будулай, как ты кривой,
С ним утоляла я печали.
Но! русская душой, почти Татьяна,
Пишу теперь, чего же боле?
Чтоб быть с тобою вечно пьяным
И на приколе и в юдоли.

Другое - всё одно и тоже...
На сеновале в позе лёжа,
С бутылью мутною в руке
И с гениальностью в строке,
Смотрю на звёзды в крыши дыр
И одинокий, как вампир,
Брожу я Старыми Хренками
И в окна баб стучу руками -
Так о тебе мечтаю, пьян...
И ненавижу молдован.

Я молдаванка, между прочим,
Пусть не самых чистых кровей.
Ты был всегда любвеобилен и порочен,
Сладкоголосый русофильский соловей.

Я прямо сладко в сердце ранен -
Так рад, что ты не молдованин!

ога. я гагауз.
зовуся Томас Круз.

Не надо было сбегать в Кишенёв,
Тем более к другому....
Понаставила небось мне там рогов,
Любимиму и дорогому...
Пойду в народ.
Наступил я вчера на грабли,
По лбу они мне больно – трах!
Подумалось мне - какой это падле
Потребовалось подложить тут , бл…, грабли в сенях?
Иду за водкой и весь негодую,
С шишкой на лбу похож на урода…
Заподозрил я в этом бабку одну молодую,
Ей как раз было вчера 72 года.
Бабки, они ведь вредный народ,
Не то что мы, старики,
Постоянно лезут в чужой огород,
Как Ленин на броневики.
Вот, от того я и холостяк, Кривой…
Ошибок Толстого повторять душа не хотела…
Пойду в народ, а ты, бабка, не вой -
Это моё личное дело.