https://www.facebook.com/share/r/1CyQSLjRCn/

Никто не знает нас настоящих...

Никто не знает сколько раз мы летали и падали, сколько раз сидели и думали выхода нет.

Сколько раз мы теряли себя, ища выход.

Сколько раз мы чувствовали падание и не было сил падать.

Сколько раз приходилось улыбаться через боль..

Сколько раз с утра надеваем маску равнодушия или цинизма, чтобы никто не понял, что нам сейчас очень плохо.

Но несмотря ни на что, мы всегда держимся за тех, кого любим.

Встаем и идём делать все без чьей-либо помощи, даже если кажется нереальным.

И всегда есть только одна причина - нам есть ради кого жить...

Родная душа — это тот, у кого есть ключи от наших замков, и к чьим замкам подходят наши ключи. Когда мы чувствуем себя настолько в безопасности, что можем открыть наши замки, тогда наши самые подлинные «я» выходят навстречу друг другу, и мы можем быть полностью и искренне теми, кто мы есть. Тогда нас любят такими, какими мы есть, а не такими, какими мы стараемся быть.

Каждый открывает лучшие стороны другого. И невзирая на все то, что заставляет нас страдать, с этим человеком мы чувствуем благополучие как в раю. Родная душа — это тот, кто разделяет наши глубочайшие устремления, избранное нами направление движения.

Если мы вдвоем подобно воздушным шарикам движемся вверх, очень велика вероятность того, что мы нашли друг в друге нужного человека. Родная душа — это тот, благодаря кому вы начинаете жить подлинной жизнью.

Ричард Бах — Мост через вечность

Б-же, как написано!!! Браво, Дина Рубина!!!

автор Дина Рубина

ШАРФИК

Позвонили из популярного журнала, попросили интервью – к тридцатилетию творческой деятельности.

Ну что ж, это было закономерно; правда, известная поэтесса отмечала не такой уж серьезный свой юбилей, «первый юбилей» – пятидесятилетие, но публиковать стихи она начала рано, давно приобрела имя – не из звездных и скандальных, а из тех, что зарабатываются годами труда, бесстрашной искренностью интонации и некой последовательностью судьбы.

На рубеже эпох, когда надломились и рассеялись многие имена, ее голос зазвучал с новой спокойной горечью и был услышан молодыми. Так что многие издания встрепенулись.

Итак, позвонили из популярного журнала, и она дала согласие встретиться и поговорить.

– Нина Аркадьевна, но журнал у нас роскошный, глянцевый, – продолжал журналист. – Нужна хорошая фотография.

– Приходите, покопаемся, – сказала она. – У меня этих фотографий – вагон и прицеп…

– А у нас, знаете, свой фотограф… Один из самых известных, может, слыхали – Михайлов. Очень серьезный господин! Снимает исключительно на черно-белую пленку… Только это, конечно, займет дополнительное время…

Она испугалась, что вот пропадет целый день, собралась мягко отвести эту напасть, но журналист взмолился, стал доказывать, что надо, надо для хорошей публикации, и видно было, что ему не все равно, а значит, профессионал. Перед профессионалами же – в любом деле, будь то парикмахер, сантехник или высококлассный хирург, – она благоговела и чувствовала себя с ними абсолютно защищенной.

– Ну хорошо, бог с вами, – сдалась она. – Но ведь он станет мучить меня, я этого не люблю.

Парень оказался совершенно искренним.

– Конечно, станет! – воскликнул он почти радостно. – Обязательно будет мучить! Но потом вам останутся великолепные, редкие снимки – на все случаи жизни. Хоть в газету, хоть в книжку, хоть на стену в рамочку.

Так оно и получилось.

Само интервью прошло легко, как-то почтительно-приятельски: молодой человек оказался добротным и действительно вел себя как профессионал. Вопросы задавал толково и точно сформулированные, не банальные, острые, но не наглые, – говорить с ним было интересно и ненапряжно; к тому же был он из этого удивительного поколения совсем молодых людей, выросших уже в новое, прямоговорящее время, а ей всегда было странно и любопытно – что они находят в ее стихах…

Словом, за час управились и остались друг другом довольны.

Тут он спохватился, стал одеваться и пообещал, что вот-вот, минут через десять-пятнадцать, они появятся.

– Кто это – они? – спросила поэтесса.

– Ну, Михайлов и еще один, визажист…

– Кто-кто?!

Журналист смущенно и плутовски улыбнулся. Он уже стоял в дверях.

– Нина Аркадьевна, дорогая, но ведь если б я сразу сказал, что явится целая команда, вы бы меня и на порог не пустили?

– Конечно, не пустила бы! – возмутилась она.

– Вот видите, пришлось снагличать. Простите, ради бога, и…

В дверь позвонили, на пороге стояли двое; произошла некоторая рокировка – журналист откланялся, а двое вошли… Вот не было печали!

Один – пожилой и угрюмый, – собственно, и был фотографом. Он молча расставлял какую-то треногу с козырьками, вешал лампы, протягивал провода к розеткам… Второй никем не был. Просто ходил, шатался по квартире, рассматривал книжные полки, фотографии на стенах и на письменном столе… Никуда не торопился. Это был высокий блондин лет двадцати семи, как-то по-особенному изысканно одетый. Ничего броского или экстравагантного на нем не было. Но вся блекло-серая гамма мягких вельветовых брюк, джемпера и рубашки с открытым воротом, щегольская клетчатая кепка, которую он положил на стул в прихожей, длинный темно-вишневый шарф, оставшийся валяться на плечах, словно в изнеможении, неуловимо изобличали – тоже, как это ни странно, – профессионала.

У него была странная мимика нижней части лица. Вернее, просто необычного строения губы – припухлые и сложенные так, словно самих губ-то и нет, как будто он их вобрал в рот. Получалась какая-то постоянная глухая усмешка, не совсем уместная, – вроде он знает что-то особенное, чего пока не знает никто, и постоянно на это намекает.

– Витя, поищи-ка что-нибудь… – хрипло сказал фотограф Михайлов.

Она поняла, что эта тоска смертная надолго. Может, и весь вечер пропадет.

– У вас есть что-нибудь интересное? – спросил блондин Витя. – В смысле реквизита?

– У меня не театр, – сказала она. – Вы что имеете в виду?

– Ну… шляпы какие-нибудь, шарфы, шали… Надо вас задрапировать…

– Да вы что! – удивилась она. – Вы, наверное, спутали. Я не танцовщица.

– Вы – женщина! – возразил Витя и опять улыбнулся своей странной улыбкой.

Нина Аркадьевна пожала плечами, пошла в прихожую и принесла оттуда две широкополые шляпы – бежевую и черную. Бежевую они сразу отмели, когда же она надела черную, они ахнули – так ей шли широкополые черные шляпы (она знала это и всегда покупала их себе в разных странах), – оживились, задвигались, потребовали и черное пальто, которое тоже оказалось в прихожей.

– Вот это уже что-то, кое-что… – промурлыкал Витя, цепко, мимо лица как-то, но всю целиком разглядывая ее, с этими своими поджатыми губами… – Шарфы?

Она покорно принесла из шифоньера в спальне разноцветные шарфы. Блондин выхватил все, стал ловко разбрасывать их на руках, раскидывать, вязать узлы на концах… Накинул ярко-алый шарф на ее плечи поверх пальто и сам остался в восторге…

– Витя! – гаркнул вдруг Михайлов. И застыл, оцепенело глядя в окно. Там впервые за эту осень падал мокрый снег. – Скорее! Хватай ее, хватай все, помчались на набережную!

И пока они под руки сволакивали обалдевшую поэтессу по лестнице вниз, пока заводили машину и ехали, Михайлов повторял:

– Ай-яй-яй, какая удача, а?! А я ж вчера погоду слушал-слушал, ждал, как маму родную, а они ни словом, ни словом!..

Мокрый косой снег летел все пуще, лепил на ветровое стекло машины целые нашлепки, как жвачку выплевывал… Нина Аркадьевна мысленно проклинала идиотский вечер, интервью, нахальную парочку, но, как выяснилось, это было только началом…

Они выволокли ее из машины, блондин стал вытворять что-то немыслимое: мять ее шляпу, нахлобучивать как-то вперед и на лоб, повязывать своевольно, как на бесчувственный манекен, шарф… Затем ей велели пальто расстегнуть и бежать под снегом вниз, по гранитным ступеням к воде. Михайлов стоял наверху, жадно щелкал фотоаппаратом, как из пулемета.

– Ко мне! – кричал он. – Бегите ко мне вверх по лестнице!

– Да скользко же! – восклицала она жалобно. – Я на каблуках, упаду!

– Бегите!!! – сатанея, кричал этот классный фотограф, расстреливая ее из аппарата. – Теперь вниз, к воде! Что вы остановились?! Я сказал: к воде, к самой воде!!!

– Я упаду в реку!

– Стоять!!! На меня!!! Еще! Отвернулась!!! Резко повернулась!!! Еще!!! Вверх, на меня! Еще!!! Побежала вверх, на ходу надевая перчатки!

Блондин в это время стоял с непокрытой головой рядом с Михайловым, наверху, улыбался… Снег летел, на ходу хлеща лицо густыми плевками, влажно и тяжело лежал на обвисших полях шляпы… Вода в Москве-реке была совершенно свинцовой на вид, гибельной, могильной…

Наконец Михайлов, весь мокрый и возбужденный, скомандовал возвращаться.

Они приехали домой – озябшие и уставшие как собаки. Еще пощелкали ее под зонтиком возле подъезда, но все это уже было – так, на всякий случай. А главное было – там, на набережной, на скользких ступенях у кромки воды, где она резко взмахнула полой пальто, подняв голову вверх… И все они это знали.

Она включила чайник, нарезала колбасу и сыр на бутерброды, и минут десять они втроем молча жевали, отогреваясь.

– Как бригада лесорубов после смены, – сказала она… И они устало засмеялись.

Михайлов потом разговорился, рассказывал про свои выставки в Берлине и Париже. Как он снимал артистов Большого – за кулисами, после спектакля, взмыленных и изможденных… Видно было, что он доволен этим вечером. Доволен.

Она же стала ждать фотографий. Не интервью – там все было ясно, сотни раз проговорено в разных вариантах, ведь при всей изобретательности и разнообразии мыслей жизнь-то у нас, поди, одна, других фактов биографии себе не изобретешь. А вот фотографии ее интриговали…

Наконец через неделю позвонили.

– Нина Аркадьевна? – Она не сразу узнала этот голос – негромкий, с ленцой. – Мы сегодня получили контрольки… Там много чего, надо бы выбрать… Я мог бы зайти к вам вечером, показать… Как, будет у вас настроение?

Они договорились на восемь, ровно в восемь он и позвонил в дверь, и это ей понравилось – она терпеть не могла временной расхлябанности. Он опять был в чем-то неброско элегантном, неуловимо стильном. «Голубой», – с непонятным огорчением решила она…

Витя – кажется, в прошлый раз его звали Витя? – открыл портфель и достал лупу и несколько больших листов, разбитых на множество маленьких квадратиков. Это и были контрольки. Она склонилась над столом и – сразу ахнула… Даже на таких крошечных черно-белых заплатках, даже двигаясь и выгибаясь под выпуклым круглым стеклом, эти фотографии поразили ее. Все в них было: косой летящий снег, продрогшее пространство гранитных ступеней набережной, и гибельный шаг до кромки ледяной черной воды, и порывистая женщина в черном пальто и черной шляпе с удивительным, пойманным на лету горчащим взглядом…

Она молчала и смотрела, смотрела…

– Ну? – спросил он, улыбаясь. – Так вот вы какая, поэт…

– Витя… проговорила она тихо, потрясенно. – Я просто… я не знаю! Передайте Михайлову… Да нет, конечно, я сама ему буду звонить! Но я… Вы сказали, что надо выбрать? А я не могу! Я все, все их выбираю!

– Да, Михайлов – молодец, – согласился Витя. – Он, кстати, тоже доволен. Хочет одну из фотографий – вот эту, у воды, с летящей полой пальто, – сделать плакатом на своей осенней выставке в Женеве. Но, знаете, все мы – молодцы. И вы-то уж точно молодец, все безропотно вынесли! А я разве нет? Смотрите, какие летящие шарфы я вам навязал, они же совсем живые, видите?

– Да! Да! – охотно и благодарно откликнулась Нина Аркадьевна. – Да садитесь же, Витя, голубчик! Я вам кофе сварю.

Она поставила на огонь джезву, спросила:

– А где, кстати, вы так настропалились драпировать простых смертных баб?

Он усмехнулся своей плотной, закрытой улыбкой…

– О, это давно… – сказал он, – у меня когда-то была девушка, кореянка… Она вбила себе в голову, что у нее некрасивые ключицы… И поэтому всегда повязывала, накидывала, накручивала на шею и плечи шарфы и косынки. Она вытворяла с ними черт знает что – вязала узлы, косицы, закидывала на плечи в самых невероятных сочетаниях цветов, закалывала брошкой… Она входила, и за ней вечно тянулись какие-то шлейфы, вихри, тайфуны. Вот от нее я научился, – видно, была некая предрасположенность к бутафорским забавам… Выросло потом в профессию… Затянуло…

– А девушка?

Он не сразу ответил, может быть, потому, что с явным удовольствием смаковал глоточками густой вкусный кофе… Показал бровями на чашечку, почмокал одобрительно, отпил еще глоток.

– …Она уехала в Париж, и по всему дому у меня долго валялись, свисали с полок и вешалок, в самых неожиданных местах развевались эти невесомые шарфики и косынки…

– Почему она уехала?

– Потому что я не держал ее, и она это чувствовала. Мы вообще были дружками и были абсолютно друг от друга свободны. Просто жили вместе, зная, что каждый может уйти когда вздумается… Бывало, она возвращалась под утро, или я уходил и пропадал по три дня… Так у нас было заведено, и никому в голову не могло прийти требовать отчета – где и с кем другой проводит время…

– Вы любили ее? – мельком бросив на Витю взгляд, спросила, доливая ему кофе в чашку, поэтесса.

Он помолчал.

– Не знаю… тут другое… как это объяснить… Это вот точно так, как ты знаешь, что на верхней полке книжного шкафа нужно вытереть пыль. Ее надо вытереть, и ты это знаешь, но есть ведь дела и поважнее. Проходит день за днем, тебя уже раздражает то, что надо вытереть пыль. И вот ты наконец ставишь стул, берешь тряпку, влезаешь на стул, чтобы вытереть пыль… И вдруг обнаруживаешь цветок в горшке, о котором совсем забыл, забыл его поливать, а он взял и умер… Понимаете?

Он посмотрел на нее прямо и вопросительно.

– Она вообще была забавным созданием, из совершенно иного, чем я, теста. Я человек осторожный и умеренный во всем. Абсолютный комильфо. Никаких эскапад. Моя профессия – самое оригинальное, что во мне есть. Да и та, как вы могли заметить, втиснута в рамки строгого вкуса. А вот она, та моя девушка… Например, она прыгала с парашютом. Вот что меня еще в ней пугало. Я даже самолетов боюсь. Иногда просыпался ночью и смотрел на нее… Не мог постичь психологию человека, который не только находит в себе силы еще и еще раз подняться в воздух, но и встать на пороге раскрытой двери на безумной, туманной высоте и шагнуть в белесое ничто! Шагнуть!!! Иногда ночью я ощупывал ее плечо и думал: она летела… она сегодня летала… на такой высоте, она была в облаках!!! И не мог, не мог этого постичь!.. Иногда она казалась мне фантомом… Эти раскосые миндалевидные глаза, темные густые брови и вечные скользящие тени на лице от всех этих шарфиков, шалей-вуалей…

Он допил кофе, стал складывать в портфель листы с контрольными снимками.

– Погодите! – спохватился он. – А все-таки какой снимок вы выбираете для интервью?

Они опять вместе склонились над столом. Он подал ей лупу… Опять заскользили под увеличительным стеклом ее летящий шарф вдоль гибельной воды, беспомощный взмах руки, старающейся удержать на голове черную шляпу в крапинах снега…

– Этот все-таки? Я так и думал…

И стал собираться. Тщательно повязал темно-вишневый шарф, надел строгое длинное пальто, снял с полки в прихожей свое элегантное английское кепи.

Нина Аркадьевна стояла рядом и внимательно смотрела, как он одевается.

– А сейчас? – спросила она вдруг. – С кем она, если не с вами, Витя?

Он усмехнулся (эта странная линия губ, уже сложенных в улыбку)…

– Сейчас?.. Сейчас она, поди, с ангелами соревнуется – кто дальше прыгнет с облака…

– То есть?!

– Эти парашюты, видите ли, имеют обыкновение иногда… Она просто запуталась в своем последнем шарфике… – Он помедлил и сказал невпопад: – Говорят, разница между любовью южан и северян – знаете в чем? На Юге любят тех, с кем спят. А на Севере – спят с теми, кого любят…

И опять его плотно замкнутая улыбка показалась ей не то чтобы кощунственной, но неуместной.

Он надел щегольское свое кепи, поцеловал ей руку и вышел.

Боже, как хочется жить…

Все прекратить поединки…

В памяти ровно сложить

Добрые светлые снимки…

Хочется верить в тепло

Солнца лучей на рассвете…

И малодушное зло

Больше нежданно не встретить…

Боже, как хочется знать,

Что у родных всё в порядке…

Чтобы любовь отдавать

Искренне и без остатка…

Люди в гостях на земле…

Жизнь коротка и холмиста…

Хочется света во мгле…

Чувств настоящих и чистых…

Боже, как хочется быть

Миром для сердца чьего-то…

Верить, взаимно любить…

Переложить жизнь на ноты…

Чтобы услышать хоть раз

Музыку сердца родного

Без надоедливых фраз,

Не обронив даже слова…

Совести не одолжить,

Если грехи наши тяжки…

Боже, как хочется жить

С тёплой душой нараспашку…

© Ирина Самарина-Лабиринт

https://www.facebook.com/share/v/1C2GPWETGD/

https://www.facebook.com/share/r/1HEX5kSvth/

https://www.facebook.com/share/r/1847x318yR/

https://www.facebook.com/share/r/16xktK4Qr6/

https://www.facebook.com/share/r/1KHraU4pty/

https://www.facebook.com/share/r/1EE31gZhJR/

https://www.facebook.com/share/r/1HHYb8t8yg/

https://www.facebook.com/share/v/1A6nKCDKKi/

https://www.facebook.com/share/v/1DT6ceRao9/

К счастливой любви приходят бесстрашные люди, которым удается пробиться через тьму друг друга.

Даже при встрече наиболее подходящего человека, родной души, вряд ли всё идеально.

Вы же как-то жили земную жизнь до этой встречи, обо что-то ранились, приобретали какие-то программы и убеждения...

С чем-то справлялись, а с чем-то - не очень.

И вот вы встречаетесь, узнаете друг друга и выкладываете на общий "стол" всё самое лучшее.

Но очень скоро открываются и "черные чемоданчики" с травмами, обидами, страхами.

И начинается трудный путь - через собственную тьму, которая до близких отношений не была так четко проявлена, и через тьму любимого человека.

Выдерживают это испытание не все. Кто-то не может пережить собственное теневое, травмированное, о котором раньше не знал. Кто-то не в силах принять тьму другого.

Важно. Речь не о том, чтобы терпеть недостойное с собой обращение. Где нет взаимного уважения, там нет любви и быть не может. А о том, чтобы бережно помочь друг другу пройти через темные зоны к свету.

Если такие встречи происходят, когда у обоих - зрелость, осознанность, целостность, душевная мудрость, то проще.

И если в итоге удастся пройти и через личную тьму, и через тьму друг друга, то вы оба засияете гораздо сильнее.

© Tatiana Gromova Godard

"Живая Книга Жизни"

Мужчину и Женщину разделяют 10 шагов. Чтобы быть вместе, каждый должен сделать свои 5 шагов:

вера,

надежда,

сопереживание,

любовь

и понимание..

Только эти 5 шагов и ни шагу больше. Если вы сделаете свои 5 шагов, а партнёр нет -- вы не встретитесь. Вам придётся сделать ещё один шаг навстречу. Потом ещё. И ещё... И так всю жизнь. Поэтому нужно сделать 5 шагов и остановиться.

Последний шаг -- "понимание," самый трудный. Мы часто не можем сделать именно этот шаг. Вспомните, когда разрушаются, казалось бы, крепкие отношения, разве мы виним другого человека в отсутствии любви? Нет.

Мы говорим -- он/она меня НЕ ПОНИМАЕТ...

Каждый должен сделать ТОЛЬКО СВОИ ПЯТЬ шагов...

Японская притча

Ни одно слово, исходящее из уст человеческих, не теряется в пространстве бесследно. Оно всегда оставляет глубокий неизгладимый след, оно живет среди нас и действует на сердца наши, ибо в слове содержится великая духовная энергия – или энергия любви и добра, или, напротив, богопротивная энергия зла.

А энергия никогда не пропадает. Это знают все физики относительно энергии материальной. Энергия духовная тоже никогда не исчезает бесследно, она распространяется повсюду, она действует на всех, проникает в сердца окружающих людей. И если это энергия зла, то она заражает воздух духовный так, как воздух материальный заражается всякими сквернами.

И как невыносимо человеку жить среди грязи и отходов, так невыносимо находиться рядом с человеком, дух которого отравлен завистью, клеветой, осуждением, ненавистью к людям, раздражительностью и всем тем, что так угодно дьяволу.

Святитель Лука Крымский

Для любви необходима известная наивность. Это дар божий. Однажды утратив её, уже не вернёшь никогда. Только завистники называют её глупостью. Не обижайся на них. Это не недостаток, а, напротив достоинство. Ты ведь знаешь, что я имею в виду: простую душу, ещё не изъеденную скепсисом и сверхинтеллигенгностью. Парцифаль был глуп. Будь он умён, он никогда не завоевал бы кубок святого Грааля. Только глупец побеждает в жизни, умник видит слишком много препятствий и теряет уверенность, не успев ещё ничего начать. В трудные времена наивность — это самое драгоценное сокровище, это волшебный плащ, скрывающий те опасности, на которые умник прямо наскакивает, как загипнотизированный.

Э.М. Ремарк, "Три товарища"

Ещё живу, досматриваю сны.

Года ещё бегут ко мне навстречу.

Любить хотелось, только больше нечем.

Так износилось сердце от войны...

Чего я жду? Весенних, светлых нот!

Без маршей и военных барабанов.

Пусть тёплый дождь по листьям барабанит,

Пусть всё зашелестит и оживёт.

Договорить бы с ветром и рекой,

Где радости и бед — не счесть на пальцах.

И, убывая в чём-нибудь, остаться

Живой и незаконченной строкой...

Н.Золотова

02.02.2026

Нет ничего привлекательнее мужчины, уверенного в своих чувствах…

Для женщины нет ничего более неотразимого, чем мужчина, который не притворяется недоступным, не колеблется и не исчезает.

Мужчина, который признается в любви, не боится ее показывать и не считает, что любовь делает его слабым.

Мужчина, который отправляет ей сообщение с пожеланием доброго утра, потому что она первое, о чем он думает, когда просыпается,

и сообщение с пожеланием спокойной ночи, потому что он хочет, чтобы она заснула, чувствуя себя любимой.

Мужчина, который желает не только ее тела,

но и ее присутствия, ее голоса, ее смеха, самой ее сущности.

Мужчина, который находит для нее время, не ищет отговорок.

Мужчина, который проявляет к ней внимание, а не просто крохи.

Мужчина, который выбирает ее, даже когда никто не видит.

Потому что, когда мужчина по-настоящему любит,

это проявляется в деталях,

в его постоянстве,

в заботе, которую он ей проявляет, в том, как он защищает и ставит её на первое место.

И нет…

это не интенсивность.

Это не зависимость.

Это не преувеличение.

Это подлинный интерес.

Нет ничего более пленительного, чем мужчина, который понимает, что его женщина — не вариант, а его выбор.

Потому что настоящая любовь не сбивает с толку, не конкурирует, не скрывает.

Его взгляд прикован только к ней.