Русское народное порно
Станислав Шуляк
роман-соитие
(фрагмент) 18+
8
— Внимание на мой голос! — прежде всего сказал я. — Вы все меня уже видели, теперь видите сызнова, приспело время нам всем познакомиться, а потому здравствуйте!
Юницы дружно поднялись. Как школьницы в классе.
И она, она — Лариса! — также стояла передо мной!
— Сидите, — махнул рукой я. — Итак, звать меня Саввой, фамилия у меня горделивая: Супов, а вот отчество подгуляло немного: Иванович. Тьфу на такое отчество! — сказал я. — Впрочем, мы здесь собрались не чужие отчества обсуждать. А собрались мы снимать кино! Не правда ли, драгоценные?
Тут Ослепительная, Ангелозрачная сделала небольшой жест, повела этак плечом, что ли… С некоторою детальностью. Со скрупулёзностью и вещественностью. Я мигом запнулся.
— Савва Иванович, — сказала Немыслимая, — а студия где находится — в Москве или Питере?
— Всё скажу, красивая моя, — густоголосо ответствовал я. — В своё время. Студия… — я немного сбивался. — Она ещё пока не слишком известна и без достаточных денежных средств, хотя некоторые всё же имеются… но фильмы её смотрят… будут смотреть тысячи, а потом миллионы. И всё благодаря вам. Вы-то поди думаете: вот снимем мы наше кино и потом разбежимся? Но нет, мы вместе снимем один фильм, потом другой, пятый, десятый… пусть они будут и небольшие… вроде этюдов… и никуда разбегаться у нас точно не будет намерения.
— А когда первый съёмочный день? — крикнул стоящий мальчик.
— Скоро, — ощетинился я. — Вы, хотя молодые, но сами видите, какой у нас империализм на дворе делается. При империализме кино обычно процветает, а у нас оно процветать никак не хочет, но — напротив: само не живёт и лишь мучается. Не то! — немного даже прорычал я. — Это вы меня сбиваете, и я говорю тщетно.
— А про что кино будет? — пискнула вдруг мартышечка, но, перепугавшись, что снова сбила меня, виновато зажала рот ладошкой.
— Про любовь, черноглазка, про что же ещё! — бросил я. — Есть ли разве предмет важнее? О, кино наше будет очень откровенное, — приосанился я. — В 1967 году Луис Бунюэль в своей не слишком приличной «Дневной красавице» крупным планом показал целлюлитную спину Катришки Денёв, которую дурни французы отчего-то полагают такой уж прям раскрасавицей, и весь мир — дурак! — тогда восхитился! Спиной восхитился! За эталон красоты принял. Ну, не дурак ли, скажите по совести! Или другой пример! Любочка Орлова, Люсенька Гурченко… их тоже когда-то полагали эталонами красоты да женственности, а заставь-ка их сняться в кино откровенном, хоть бы даже и обнаженными и чтоб кричать и стонать надо было бы, ножки прекрасные раздвигать, да отдаваться — тут-то вся ихняя актёрская фальшь, все дичь, хмарь, телятина и сатисфакция вылезли бы наружу! Примерцы-то мои, может, слишком ветхие и ни о чём вам, молодым, не скажут, но вы уж, милые мои, на слово просто поверьте!
9
— Нас будут снимать в порно? — спросила вдруг Лариса.
Это прозвучало как выстрел. Всё стихло. Летай теперь в здешней атмосфере самая мелкая муха дрозофила, её бы все непременно услышали. Дрозофил же по счастью не было. Дрозофилы повсеместно летать не обучены.
— Как уж так это звучит определённо! — с мыльною скользкостью сказал я. — Порно!.. Словцо-то ведь выбрали! Наши-то умственники да законники определяют порнографию, как «непристойную, вульгарно-натуралистическую, циничную фиксацию сцен полового акта и самоцельную детализированную демонстрацию обнажённых гениталий», — продолжил я. — Ну, а кто вас заставляет фиксацию-то эту самую производить цинично? Производите любовно, трепетно, с состраданием да сопереживанием.
— А можно без демагогии? — метнула вдруг молнию сногсшибательная Лариса. — Да или нет?
— Да! Да! — ожесточённо крикнул я. — Или нет, — смиренно присовокупил я. — Захотите искать грязь там, где любовь, красота и счастье, будет вам «да!» А если трепет и нежность будете называть трепетом и нежностью, тогда «нет» и ещё раз «нет»! Выбор за вами!
Непреклонная, немыслимая Лариса восстала со своей скамьи. И ещё несколько юниц стали подниматься, зашевелились и юноши. Казалось, всё рушилось. Сказать ли, что я был в отчаянье? Нет, я не был в отчаянье, я был напряжен. Все силы смысла своего старался сбирать в кулак, я намерен был сражаться за своё кособокое предприятие, за мой изысканный оппортунизм.
— Думают, можно дурачков провинциальных и дурочек купить по дешёвке! — крикнула Лариса. — Они приедут из своих столиц — а тут уже все перед ними готовы расстелиться! А потом всякие старые извращенцы будут смотреть на меня в интернете и истекать слюнями! — тут она сделала паузу, будто призывая к всеобщему негодованию. И негодование не заставило себя ждать: один юноша выбранился матерно.
— Да пошли вы! — снова крикнула Лариса, босая и прекрасная, и шагнула к выходу.
За Ларисой потянулись и остальные. Половина моей великолепной дюжины. Я даже подумал: вот сейчас закрою глаза, а когда открою — в комнате останусь один. Даже маленькая моя обезьянка покинет меня.
В прихожей шумно обувались, потом выходили из дома без церемоний. Хлопали дверью.
Я неприметно пересчитал оставшихся. В комнате были двое юношей и пять юниц.
— Кажется, нас стало немного поменьше, — спокойно сказал я.
Тут, кажется, забулькало что-то, зашумело, и младое да незнакомое, половозрелое племя начало вдруг… хохотать.
— Зато теперь место есть для всех, — весело сказал один юноша и уселся на прежнее место Сногсшибательной.
Прочие тоже расположились поудобнее. Так начался «третий тур».
10
— Слишком она много о себе воображает! — кинула камешек в сторону ушедшей Сногсшибательной одна прехорошенькая юница.
— Напомни нам, красивая, как тебя звать? — ответствовал я.
— Тамара, а фамилия Шконько.
— А тебя, милый? — спросил я у усевшегося юноши.
— Кладезев Василий.
— Васенька, Тамарочка, — удовлетворённо кивнул головой я, безвозвратно укладывая сии гипокористические наименования в свой заскорузлый мозг.
Начали представляться и остальные. Танечка Окунцова, Олечка Конихина, Сашенька Бийская, Гулечка Гареева, Алёша Песников — так прозывали членов моей «команды».
— Много о себе воображает? — переспросил я. — Я бы сказал по-другому. Ей просто… не хватило готовности… к доверию. Что-то тебе кажется ужасным? А ты спроси у других, не делай поспешных выводов — и, может, ужасное покажется не таким уж ужасным. Или не таким возмутительным. А если ты встретишь прекрасное, так доверяй другим — поделись с остальными, пусть разделят с тобой радость от удивительной встречи! Но мы разучились друг другу доверять, а значит, как ни крути, и любить тоже разучились. Итак, красивые мои, что мы с вами — мы оставшиеся — можем сделать для того, чтобы показать друг другу бесконечное доверие? Наше безграничное единство! Нашу любовь.
Тут детки мои призадумались?
— Ну! Ну! — подгонял их я.
«Неужто никто из них не угадает?» — говорил себе я.
— Раздеться! — вдруг хмыкнул Васенька Кладезев.
— Верно, — сказал я.
— Раздеться? — удивились юницы.
— Принуждения никакого не будет, — жарко заверил их я. — И раздеться вам всем следует добровольно, спокойно, радостно. Нагота соединит, сплотит вас всех. Нагота — самое прекрасное, что есть у человека, да только тот сего не сознает, заплутавши в дебрях своих лживых цивилизаций и культур.
— Прямо сейчас? — спросил Алёша.
— В доме тепло, с улицы никто не увидит, — убеждённо молвил я. — Почему не сейчас?
Юницы переглядывались, не решаясь сделать первый шаг.
11
— А мне нельзя, я мусульманка, — сказала моя верная Гулечка.
— Жаль, моя хорошая, — скоропалительно сказал я. — Я рассчитывал на тебя.
Обезьянка расстегнула пуговку на кофточке и посмотрела на прочих юниц. Те ещё колебались.
— Ну, а вы, юноши? — хитроумно и иллюзорно спросил я. — Вы-то над чем призадумались?
Парни стали деловито раздеваться. Было слышно только шуршание одежд, все молчали. Парни сняли рубашки, футболки, стянули и джинсы. Юницы тоже стали раздеваться несколько проворнее.
— Девчат, не бойтесь, это не страшно! — подбодрил их Васенька, стоявший в одних плавках. В серых спортивных трусах стоял и Алёша.
— А мы что, совсем раздеваться будем? — спросила Танечка Окунцова.
— Что говорить про «совсем», когда ты пока и «не совсем» не разделась? — возразил я.
— А я не знала, что раздеваться надо будет, я без лифчика, — подала голос Тамара.
— Ну и что? — сказал Васенька. — Представь себе, что ты на голом пляже, где все без лифчиков. — Так? — пихнул он под руку Алёшу.
— Ага, — солидарно хохотнул тот.
Тамара взглянула в мою сторону. Я кивнул головой, соглашаясь с Васенькой:
— Верно. Действительно, представь.
И представил сам.
Представлять несложно: человечье воображение услужливо и подсказчиво, уклончиво и непроизвольно — таково оно у всяких двуногих. У прочих особей уж бог знает, каково!.. Посему прочие особи в рассмотрение не принимаются.
— Допустим, мы разденемся, и что потом? — спросила Саша Бийская.
— Суп с котом, — ответил ей Алёша.
— Надо было раздевание на скорость объявить! — бросил неугомонный Васенька. — И приз — сто баксов.
— Не надо никакой скорости, — осадил я неумолчного юношу. — Надо чтоб вдумчивость была. И ещё осмысленность. Ну, и немножечко… трепет. А скорость… пусть она у дураков из Голливуда и прочего Пентагона будет!..
— Ну, это я так… — сказал Васенька.
Я смотрел на Гулечку. После некоторых колебаний она сняла кофточку, потом блузку. Отчего-то виновато взглянула на меня и стала расстегивать юбочку. Сложена моя обезьянка была великолепна — плечи, живот, талия, бедра, коленки — всё точёное, юное, нежное. Всё крепкое, боевитое и упругое. До такого дотронуться — и то счастье!
— Есть доверие, есть, — встряхнул головой я, оглядывая своих подопечных, — но только на 40 процентов. А надо на 90. Не говоря уж о ста. Как же кино снимать, при сорока-то процентах?! Никакого кино этак не образуется!..
Юницы смущённые стояли в трусиках и в лифчиках, одна Тамара стояла в топике. Парни разглядывали тех, и они тоже разглядывали парней.
— А дальше слабо? — снова хохотнул Васенька.
— Да тебе самому слабо, — сказала Сашенька Бийская.
— Да ладно, — сказал тот и стянул с себя плавки.
Подробнее:
Anhang
Спасибо за наводку. Начинала читать с настороженностью, дочитала с интересом и даже восторгом. Замечательные, очень теплые персонажи, такие юные, но с помощью главного героя нашедшие себя. И не так важно, чем они занимаются, важно, что они обрели путь. Эротика? Ее много в романе, но она оправданна, она органична. Сопоставление с Г. Миллером или Д. Лоуренсом вряд ли оправданно: перед нами оригинальный современный российский эротический роман, и этим все сказано. Очень симпатичная обложка. Хорошо, что такие книги иногда у нас появляются.
Пересмотрела ещё раз роман…
Много верченых и крученых фраз, много ритмической прозы. Многое хочется растаскать на фразы, на афоризмы, много выразительной прямой речи, диалогов. Повыписывала некоторое:
«Городишко будто зажмурился и взирал на насельников своих вполглаза. На меня он не взирал вовсе. Я ему платил ответной монетой презрения и многих задних мыслей. Подлинных же моих мыслей ему не следовало знать. Городишки и мысли несопоставимы».
«…пусть пропадёт всё пропадом – планы, расчёты, артикулы, сигнатуры, сублимации и поползновения».
«Уж просуществую себе как-нибудь остаток дней, более не желая переменить ничего в моей гнилоумственной, бессимптомной жизни, не замахиваясь впредь ни на какие богоизбранные мануфактуры».
«День был не день, а так себе – какая-то неуёмная вешняя сволочь. Во дому же моём свершалось великое. Хотя покамест его трудно было распознать таковым».
«Все силы смысла своего старался я сбирать в кулак, я намерен был сражаться за своё кособокое предприятие, за мой изысканный оппортунизм».
«Васенька противуположный пол, буквально, пожирал глазами, и казалось, готов был наброситься с целью насильственного разбойничества и сугубого попрания беззащитности. Алёша в том же направлении позыркивал несколько сдержанней, но тоже устремленно».
«О, эти прямые, неоспоримые взгляды: он смотрит на неё, она смотрит на него. В этих взглядах – весь смысл мира, всё его (мира) подспудное содержание. После этих взглядов продолжаются роды, вспыхивают и угасают войны, возрождаются и гибнут цивилизации, сменяются правительства и власти, переписываются летописи и учебники, слагаются гимны, баркаролы, тонадильи да эпиталамы, искажаются языки, перепутываются расписания лекций, автобусов и самолётов».
«Приплёлся Васенька с перегаром, смотревший окрест себя мизантропически и несбыточно. Пришёл и Алёша, от него пахло поменьше.
– Ну, зашли вчера в «Пивной путч», немного расслабились, – объяснил Васенька свой разнузданный дух.
Он выпрашивал у меня пиво, потом завалился на шезлонг под окнами веранды и тут же заснул. Алёша, кажется, стыдился приятеля, вёл себя очень корректно и только непроизвольно икнул два раза».
«Так вот понемногу мы снова стали снимать. Этакое кино. Оно, впрочем, ничуть не хуже вашего, даже и не надейтесь. Вашего психологического, исторического, фантастического, вашего остросюжетного, вашего комедийного кино, ваших спилбергов, коппол, хичкоков, ваших детективов, триллеров, сиквелов, вашего арт-хауса и всякого иного, какое только у вас там есть.
У вас ваше кино, у нас этакое. Сгущённое. Полное концентрации и растопыренности. Полное супротивозаконности. В Канны его, вестимо, не допускают, но потребителей и приверженцев со всяческими кривородными адептами у него, пожалуй, поболее, чем у вашего, каннского…»
«На скамье возле дома сидели две престаревшие грымзы из рода постыдного недочеловеческого и приватно шушукались. Подлые сии ложноножки взглянули на нас, перестали шушукаться, но когда мы прошли, зашушукались сызнова. Об нас ли были их излияния, или об каком-то постороннем предмете, не ведал я, но расслышал всего несколько слов: «Развратные твари!..» и «Совсем стыд потеряли!..» Гулька тоже прислушалась, но немногим более моего распознала из грымзовых лексик.
И вот ведь не стыдятся человеки существовать перед миром неизмеримыми и немыслимыми, побочными эффектами!»
«Искусство всегда беззащитно. Искусство бесцельно и праздно. Искусство вертепно, подспудно и прихотливо. Искусство пьянит и будоражит, порочит и подстрекает. Искусство, будто гюрза разъярённая – злобно, будто перо крыла ангелова – невесомо, будто стрела, грудь пробившая, – пронзительно, будто день первый Творенья – блистательно! Вот каково искусство, данное человекам в восприятие, в удивление, в восторг, в освидетельствование!»
И т.д., и т.п.
Спасибо Вам за Ваше скрупулёзное прочтение.
Да, есть в романе всяческие фразы, есть и кручёные, есть и верчёные, это Вы справедливо приметили.
Почитал выписки из романа,сам роман еще не читал,но если весь роман состоит из таких выписок,то это настоящая литература.
Очень нравится стиль,свободный,надменный,смелый,УМНЫЙ!,ТАЛАНТЛИВЫЙ! настоящий авторский текст.
Ни одной избитой фразы,это очень порадовало.
На фоне пошлого,безграмотного,скучного,бесталанного,серого,глупого Федорова,(если честно,ЗДЕСЬ! Федоров не достоен даже элементарного упоминания), автор этого романа (насколько я могу судить - просто ГЕНИЙ! (Не ты,Федоров!)
P.S.Почему ранее я не обратил внимания на это творение,только из-за названия,не хотелось опять вляпаться
в гинекологическо-педофильские подробности.
Владимир, спасибо Вам за отклик. Собрать целый роман из одних «выписок» задача непростая, но, в принципе, выполнимая. Полагаю, из сплошных «выписок» у меня люмпен-повесть «Кукушка» состоит (опубликована в «Крещатике» нумер один за 2014 год), но то – повесть! В случае же с «Русским народным порно» задача стояла поскромнее: сделать кагбэ «народный» роман. Ну, или квазинародный. Однако же я не всегда удерживался, и порой «выписки» пролезали и брали своё. Подлюки такие!
Непременно почитаю Фёдорова, после Ваших вдохновенных инвектив захотелось…
И ещё… с удовольствием посмотрел Ваши работы на сайте: https://www.flickr.com/photos/geostars/
По серости своей даже близко не представляю себе, как это делается. А Вам вот дано!
Даже удивительно, что так поздно отметили. А ведь есть за что зацепиться.
Что ж, если мои «выписки», вроде как, даже пришлись ко двору, выписала оных еще несколько. Ловите!
«Юницы выхватывали игрушку друг у друга из рук, смотрели её, обсуждали, пробовали засунуть в себя, отпуская при этом всяческие угрызенья и междометия, обозначавшие, что ощущения их не из приятных, и юношеский уд, пожалуй, будет получше. Но игрушку при этом из рассмотрения всё равно не высвобождали».
«Оно, конечно, шантаж сей не выглядел убедительно: силы двоих юношей супротив пяти юниц были приблизительно равными, и Алёша с Васенькой вполне были в состоянии солидарно отстоять своё юношеское достоинство, но, когда под рукотворным священнодействием юниц Алёша излил семя целых три раза (что было тщательно завидеодокументировано дотошною Гулькой), он полностью переметнулся на их сторону, тем паче, что и сам имел к приятелю некоторые изрядные претензии, прекословия и антагонизмы».
«К красным же словцам, это мне ведомо, юницы питают пристрастия».
«Наши кинематографические, подневольные юницы, кажется, сами несколько перепугались содеянного».
«Мы вышли во двор. Пятый Барсик прыгал рядом и гавкал с подлой невинностью, с сознаньем перевыполненного долга и сторожевого псиного производства.
Надпись была посередине ворот, немного в стороне от калитки.
«Сдесь бляцтво!» – было выведено жирно, жёлтою краской.
«Этой худородной, злокачественной письменности мне только тут не хватало!» – подумал косвенно я».
«Во мне мешались всяческие мыслишки и словеса, пагубные и муторные, как соли тяжёлых металлов».
Ну и №1 в моем Топ-7:
«Вся она теперь была нестерпимо прекрасна, и одни лишь лодыжки и щиколотки – беспомощны, трогательны. Пронзительны, возбуждающи, будоражащи… Чёрт, чёрт!.. Эти лодыжки! От одних лодыжек можно рассудка лишиться!»
А Васька слушает да ест!
Мы тут с уважаемым пользователем geostars слегка воркуем по поводу Русского народного порно, а автор романа (или кто-то за него) потихоньку в это время взял и утянул наши воркованья на сайт романа: https://ridero.ru/books/russkoe_narodnoe_porno...
Ну, ладно, лично я ничего против не имею. Интернет - дело такое: все отовсюду тянут!